— Я подумаю! — крикнула в ответ, уже открывая входную дверь. — Если ещё что-то надо — пишите! — бросила на прощанье и вышла на лестничную площадку.
Дверь закрылась за мной с мягким, но таким окончательным щелчком, отсекая уютный свет тёплой квартиры, детский смех и тяжёлый, гнетущий осадок только что состоявшегося разговора. Я прислонилась спиной к холодной, крашеной стене, закрыла глаза и сделала глубокий, дрожащий, судорожный вдох.
Я спустилась на один пролёт, потом на второй, вышла из подъезда на залитую вечерним солнцем улицу, вдохнула полной грудью — и тут же за спиной раздались быстрые, тяжёлые, решительные шаги. Я обернулась.
Никита. Он нагонял меня, и по его лицу — каменному, непроницаемому, с этими горящими глазами — было видно: он не просто вышел подышать, не случайно. Он шёл за мной.
— Я провожу, — коротко бросил он в ответ на мой немой вопросительный взгляд. В его голосе не было просьбы. Это было заявление. Констатация факта.
Я пожала плечами, делая вид, что мне абсолютно всё равно, и ускорила шаг, свернув за угол. Магазин был буквально на углу, в пяти минутах неспешной ходьбы. Пять минут. Всего пять минут. Эти пять минут теперь казались самым долгим, мучительным и опасным путешествием в моей жизни. Воздух между нами снова стал густым, как перед страшной грозой. И на этот раз убежать от разговора было уже некуда.
— Искорка…
— Слушай, Стрельцов, — резко обернулась я к нему, вкладывая в этот жест всю свою злость и страх. — Если хочешь идти рядом — делай это молча. Без вот этого вот всего. Без имён, без вздохов, без разговоров.
Я слишком чётко ощущала его присутствие. Каждый его шаг, каждый вздох, само пространство вокруг меня сжималось, заполняясь им, вытесняя воздух. Это было физически ощутимо — как давление перед грозой.
Уж не знаю, с какого момента он стал таким покладистым, но замолчал. Молчал всю дорогу до магазина, молчал внутри, среди ярких полок с продуктами. Только на кассе, когда я выкладывала бананы и два киндера, он коротко бросил: «Я заплачу», и его тёплая, тяжёлая ладонь легла на мою, отодвигая её в сторону. Я вздрогнула от этого прикосновения и не стала спорить. Силы тратить на это не хотелось. Да и пусть платит. Ему не привыкать.
Странное дело — обратная дорога с его молчаливым присутствием меня не раздражала. Она… настораживала. Была слишком спокойной, неестественно мирной, как затишье перед страшной бурей, когда природа замирает в ожидании. «Мне это нравится», — пыталась я убедить себя, шагая быстрее. — «Мне нравится, что он молчит. Идеально». Но не верила сама себе.