Мы так же молча вошли в подъезд и встали перед лифтом. Я нажала кнопку вызова, и створки с лёгким шелестом разъехались. Внутри было тесно, подсвечено тусклым жёлтым светом. Мы зашли. Я нажала кнопку нужного этажа. Двери с мягким, почти ласковым звуком начали сходиться.
— Не хочешь поговорить? — спросил Никита, когда между нами и миром осталась лишь тонкая, стальная, холодная перегородка.
— Нет, — упрямо ответила, отходя к дальнему углу кабины и уставившись на сменяющиеся цифры над дверью, делая вид, что они — самое интересное, что я видела в жизни.
— Отлично, — усмехнувшись, сказал он и резко, почти с яростью ударил по красной кнопке «СТОП». Лифт дёрнулся и замер, повиснув между этажами. Нас поглотила гробовая, абсолютная тишина, нарушаемая только моим участившимся, сбитым дыханием и гулом крови в ушах. — Пока мы с тобой не поговорим, лифт никуда не поедет.
— Ты вообще нормальный? — выдохнула, чувствуя, как сердце колотится уже где-то в горле. — лифт могут ждать! К
— В этом доме два лифта, — отмахнулся он с ледяным спокойствием, делая шаг вперёд и сокращая и без того крошечное, ничтожное расстояние между нами. — Второй работает. Пойми, Крис, нам всё равно придётся общаться. Хочешь ты того или нет. И будет гораздо лучше для всех, если мы наконец нормально поговорим. Без беготни, без истерик.
— Хорошо, — сдалась, чувствуя, как спина упирается в холодную стенку кабины. Бежать некуда. — Хочешь поговорить — давай. О чём будем болтать? О погоде? О курсе доллара? О новом фильме? — мой голос сочился ядом, каждое слово было пропитано сарказмом.
— Давай начнём с самого простого, — его голос был низким, ровным, но в нём чувствовалось стальное, нечеловеческое напряжение. Он был как сжатая пружина. — Почему ты меня избегаешь?
— Ты меня раздражаешь, — дёрнула я головой, отворачиваясь и закрывая глаза.
— Давай честно. Без этого, — он сделал ещё полшага, и теперь нас разделяли сантиметры. — Я хочу знать причину. Настоящую.
— Честно? — я горько, зло усмехнулась и подняла на него взгляд, полный всей накопленной за четыре года горечи, боли и ненависти. — Тебе надо честно? Пожалуйста. Я тебя ненавижу, Стрельцов. Ты — худшее, что случилось в моей жизни. Самая большая и самая глупая ошибка. Моё личное проклятие.
Я видела, как эти слова бьют в него. Его взгляд, прежде пристальный, пронизывающий, резко ушёл куда-то в сторону, выше моей головы. Челюсть сжалась так, что на скулах выступили желваки, заходили под кожей.
— За что? — спросил он сухо, почти беззвучно, одними губами.
— Ты сейчас серьёзно? — я расхохоталась, и смех прозвучал истерично, зло, надрывно в этой тесной кабине. — Как думаешь? Может, потому что ты меня бросил? Оставил одну, растоптал, когда я больше всего нуждалась в поддержке? Когда у меня внутри была…