Я коснулась ладонью, провела сверху вниз, ощущая под пальцами эту пульсацию и неровность вздувшихся вен. Приблизилась и начала медленно целовать, оставляя влажную дорожку снизу вверх. Коснулась влажной, блестящей вершины языком, размазала тягучую, солоноватую каплю по нёбу, и одним резким, уверенным, глубоким движением взяла его почти целиком в рот.
Никита застонал. Низко, сдавленно, почти болезненно, и слегка подался бёдрами навстречу. Несколько движений — вверх-вниз, вверх-вниз, ритмично, глубоко, — и он уже не выдержал. Его рука намотала мои волосы на кулак, мягко, но властно запрокинул мне голову, поднял к себе и поцеловал с такой жадной, животной, отчаянной нежностью, что мир окончательно поплыл, растворяясь в этом поцелуе.
Потом он рывком вздёрнул меня за руки, сам встал, торопливо, нетерпеливо сбросил с себя остатки одежды. Он стоял передо мной полностью обнажённый — мощный, прекрасный, дикий и до ужаса опасный в своей мужской красоте. А я — всё ещё одетая, но по его тёмному, абсолютно голодному взгляду поняла: ненадолго.
Он развернул меня, поставил на колени на диван, уложил грудью на подлокотник. Его руки действовали быстро, ловко, нетерпеливо: стянули с меня джинсы, потом рывком содрал футболку и лифчик. Кожа мгновенно покрылась мурашками — от прохлады воздуха и от предвкушения. Его губы снова обрушились на меня, но теперь сзади — на шею, на плечи, на лопатки. Целовал, кусал, дул, заставляя дрожать. В то время как его руки крепко сжимали грудь, играя с сосками, сжимая, пощипывая, заставляя их набухать и каменеть. Он спускался ниже с каждым поцелуем, оставляя на коже влажные, горячие следы.
Потом он отстранился, и сквозь тонкую ткань трусиков, которые он почему-то оставил, я почувствовала, как горячий, твёрдый, пульсирующий орган коснулся самой сокровенной части меня, надавил. Он одним движением содрал с меня последнюю преграду, стянув трусики к коленям, и его пальцы тут же коснулись влажных, горячих, готовых принять его складок, скользнули выше, к пульсирующему бугорку. Я выгнулась, застонала, подстраиваясь под движение его руки. В меня скользнул сначала один его палец, глубоко, потом второй, и он начал двигать ими внутри меня, вырывая тихие, сдавленные стоны, которые я пыталась глушить, кусая губы в кровь, чтобы не разбудить дочь.
— Ещё… — требовательно выдохнула, когда он вытащил пальцы, оставляя пустоту.
— Ты пиздец какая мокрая, Искорка… — хрипло, с надрывом выдохнул он мне в ухо и одним резким, глубоким, беспощадным движением вошёл в меня, наполняя. — Как же узко… Господи…