— Он сам виноват, — надула щёки дочь, складывая ручки на груди в непримиримой позе. Эту позу она скопировала откуда-то — то ли из мультика, то ли у меня самой. Скорее всего, у меня.
— И что ты сделала? — задала я вопрос, уже прекрасно зная ответ. Потому что этот ответ был написан у неё на лице, в этой смеси упрямства и вызова.
— Ударила, — буркнула она, опустив глаза. Но в этом опускании глаз не было раскаяния. Была тактика.
— Дина, ты же знаешь, что так делать нельзя, — взяв её за ручки, я присела рядом, чтобы быть с ней на одном уровне. Психологи говорят, это помогает. Психологи, видимо, не имеют трёхлетних детей.
— Знаю… но, мамочка… — тут же включилась её фирменная тактика: губы бантиком, поднятые кверху «грустные» глазки, в которых вот-вот задрожат слёзы. Чистейшей воды манипуляция трёхлетней актрисы, которая уже отлично усвоила, как работает этот мир.
— Нет, — твёрдо сказала, качая головой. — Ты знаешь, на меня это уже не действует. Ты сейчас же извинишься перед Вадиком.
— Не буду! — вырвав руки, она резко отвернулась, демонстрируя весь спектр своего упрямства. Ох, этот характер. С ним мне ещё жить и жить.
— Ирина Михайловна, мне очень стыдно… — начала, обращаясь к воспитательнице, чувствуя, как краска заливает щёки.
— Да что вы, Кристина Михайловна, — женщина мягко улыбнулась той улыбкой, какой улыбаются люди, видевшие и не такое. — Дети уже помирились, проблем нет. Но вы же понимаете, я не могла не сказать. В нашем садике такое поведение не приветствуется. Вы уж поговорите с дочерью.
— Конечно, обещаю. Спасибо вам.
Попрощавшись, мы вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени на асфальт. Дина шла впереди, гордо задрав голову, демонстративно не глядя на меня. Маленькая вредина. Дойдя до ближайшего сквера, я усадила её на лавочку и присела перед ней на корточки, заглядывая в упрямо отведённые глаза.
— Милая, ты же понимаешь, что драться — это плохо? — спросила, нежно поглаживая её по щеке. Гнев прошёл, осталась только усталость и желание донести до неё что-то важное.
— Знаю, — пробурчала она, снова пытаясь отвернуться.
Характер — хоть куда. Вредный, несгибаемый, упрямый до невозможности. «Явно не мой», — с горькой иронией подумала я. Мой характер был другим. Я умела прогибаться, уступать, терпеть, иногда. Она — нет.
— И? — протянула я с намёком.
— И я была права, — заявила она с непоколебимой уверенностью маленького воина, защищающего свои границы.
— Нет, милая. Драться никогда не бывает правдой. Даже если ты считаешь, что права. Есть слова. Есть другие способы.