Я наклоняюсь и беру его на руки.
— Тебе уже больше года, мужичок, — шепчу я, держа его на руках. — Ты должен спать всю ночь напролет.
Но, с другой стороны, он тоже Йегер. Он родился неугомонным.
Он смотрит на меня снизу вверх, а я щупаю его подгузник, вспоминая, каков на ощупь полный, еще со времен Пейсли. Не то чтобы я когда-либо их меняла.
Но он сухой. Просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
— Не смотри на меня так, а то из меня ты тоже будешь вить веревки.
Он булькает какими-то детскими звуками, и я начинаю его качать.
— «Shout, shout», — напеваю я. — «Let it all out».
Я продолжаю, тихо мурлыча слова, которые знаю, и напевая мотив там, где не знаю. Его головка опускается мне на грудь, пока я покачиваюсь взад-вперед; наверное, он чувствует запах своего отца от толстовки. Я поглаживаю его темные волосы на затылке, и мое сердце переполняется от ощущения его маленького тельца, прижатого к моей груди. Я пропускаю его темные пряди сквозь пальцы, чувствуя, как он тяжелеет и сдается сну, но пою песню еще раз, подержав его еще немного.
Уложив его на спинку, я нахожу пустышку и даю ему. Его глаза всё еще открыты, но лишь чуть-чуть. Я накрываю его одеялом и глажу по груди.
Покинув комнату так тихо, как только могу, я спускаюсь по лестнице, всё еще чувствуя между пальцами его волосы, мягкие, как вода.
Матери. Даже когда это не так, сказал Мейкон.
Я качаю головой и захожу в гостиную в поисках своего рюкзака. Телефон, наверное, сел.
Достав его из кармана, я сворачиваю на кухню и наливаю себе стакан воды.
Я смотрю в окно на кромешно-черную ночь, замечая желтые глаза, смотрящие в ответ откуда-то из-за бассейна, пока пальмы, темно-синие в лунном свете, танцуют на ветру. До моих ушей доносится храп, и я смотрю в потолок: реально слышу Трейса даже здесь, внизу.
Шепот ветра кружит вокруг дома, сотрясая ставни, словно мы находимся в эпицентре воронки, вокруг которой всегда назревают бури; я закрываю глаза — больше всего я люблю быть здесь ночью. Здесь всё разговаривает. Даже половицы.
Сквозняк бросает прядь волос мне в лицо, и я чувствую его. Позади себя.
— В морской пехоте... — говорит он; его дыхание обжигает мне ухо.
Но это не Арми.
— Мы бы назвали тебя казарменной подстилкой, — говорит мне Мейкон. — Девчонка, которая просто переходит из комнаты в комнату.
У меня перехватывает дыхание; я открываю глаза и вижу, как он, протянув руку из-за моей спины, ставит на столешницу бутылку «Джим Бима». Он сжимает горлышко рукой, нависая надо мной сзади.
Сделав вдох, я снова перевожу взгляд за окно и делаю еще один глоток воды.