— Я до сих пор не понимаю, с чего вы взяли, что у меня есть некая вещь, которую вы называете Тайнописью, — и я увидел ярость, полыхнувшую в его глазах; если бы мог, он обязательно убил бы меня. — Просто напомню, я был в коме и только вчера вечером очнулся. И не представляю, что вообще происходит.
— Что ж, видят боги, я пытался, — поднимаясь, проговорил Голицын. — Но знайте, что на ваши похороны государство не даст ни копейки. А ваша жизнь и ломанного гроша теперь не стоит.
Он вышел, а я остался сидеть в дешёвом и не особо удобном кресле. Мне нужно было составить план действий. И на данный момент он выглядел так:
Первое: попытаться помочь сестре победить болезнь, а для этого нужно второе.
Второе: связаться с Борисом, так как у него в любом случае должны быть знакомые в данной сфере, но для них нужно третье.
Третье: достать достаточно денег.
И, наконец, не связанное с предыдущими пунктами четвёртое: связаться с академией, узнать, что нужно сдать для поступления.
Почему-то находиться в родовом доме, где только и делали, что меня в чём-то упрекали, я не хотел.
Потом я захотел дописать ещё пятое… Что надо будет попытаться достать обратно Тайнопись из того места, куда я ту спрятал, но потом я передумал. Раз за артефактом идёт такая охота, то пусть лежит там, где до него сложно дотянуться.
И тут раздался звонок во входную дверь. Камердинер вышел во двор, чтобы узнать, кто пришёл. Вернулся он почти сразу.
— Там снова к вам, — сказал он мне, поклонившись. — Полицейские. Говорят, что для свидетельских показаний. Пригласить?
— Я сам выйду, — ответил я, чем, наверное, совершил большую ошибку.
Перед громоздкими въездными воротами меня ждали два полицейских. И одного из них я хорошо помнил. Это был непосредственный помощник Рената Каримовича, всё время пытавшийся ему угодить.
— Здравия желаю, — сказал он, кивнув своей спутнице, которую я вчера не видел. — Разрешите поговорить с вами по поводу вчерашнего происшествия.
— Да конечно, — ответил я.
И в этот же момент понял, что опять не могу дышать. Что-то пережало мне доступ к кислороду.
Хотя реальность оказалась даже хуже. Моему сознанию перекрыли доступ к телу. А прямо в голове раздался визгливый голосок:
— Извини, дружок. В этом теле есть место только для одного из нас.
И тут же я увидел, как полицейский с перебинтованной рукой рухнул на мостовую.
Я задыхался. Но ошибочно решил, что меня душат. На деле это было совсем другое. Не материальное. Но легче от этого не становилось. Я не мог дышать и пошевелиться тоже. Я умирал. Снова.
В какой-то момент я даже подумал, что это нечто вроде паралича, который был виноват и в том, что потемнело в глазах, и в негибкости мышц. Но тут голос в сознании добавил.