В дороге она шепнула ему, что ночевать они будут у Макара Степаныча.

— А как же Болотин? — спросил тот. — Ведь упустим.

Люда поморщилась. Болотин… была у нее конечно мысль отправиться на место авиакатастрофы в одиночку, но было страшно:

— Значит судьба такая, — ответила Люда. — Может они до сюда еще не доехали. Ни старик, ни продавщица в магазине его не видели. Вот за ночь отдохнешь, а завтра с утра отправимся на место авиакатастрофы.

Вместе с Макаром Степанычем Люда сделала ему перевязку. В общем все было лучше, хотя место вокруг раны сильно опухло и покраснело. Да, с такой ногой полагалось лежать дома, а не шататься по лесам и полям. По взгляду старика Люда заметила, что он не поверил в легенду о случайно выстрелившем при чистке ружье, но выспрашивать подробности не стал. И на том спасибо.

Закончив перевязку, Люда поставила укол и накрыла на стол из того, что купила в магазине. Да и «мошковские» пирожки пришлись как нельзя кстати. По лицу Макара Степаныча было видно, что такой ужин ему в радость. Старик прошаркал к буфету с стеклянными дверцами, и достал было три стопки, но Ильяс становил его словами:

— Извините, я не пью… — заметив разочарованный взгляд хозяина, он добавил: — завтра рано выезжать.

— А ты? — Макар Степаныч с хитрой улыбкой покачал стопкой перед лицом Люды.

— Нет, спасибо, — улыбнулась она, принципиально не глядя в сторону Ильяса. Пусть даже не думает, что она отказалась из-за него!

— Это правильно, — одобрительно крякнул Макар Степаныч. — Пьяная девка, это… тудыть их в качель!

Люда смущенно прокашлялась. Они по прежнему сидели в той же комнате, где делали перевязку. Кстати, она была в доме единственной, если не принимать в расчет крошечного чуланчика. Улучив момент, когда старик выходил на улицу, Люда приоткрыла обшарпанную дверцу и быстро оглядела чулан. Он оказался под завязку забит всякими коробками и тюками, на стене напротив двери видел календарь «восьмидесятого года», на котором скалила зубы белая лошадь.

Треть комнаты, где они сейчас находились, занимала почерневшая от сажи русская печь. По глазам било отсутствие в доме женщины. Стол застелен газетой, ни занавесок на окнах нет, ни покрывала на обитом черном дермантином диване. Краска на полу облезла и проступили светлые доски.

— А я выпью, — сказал Макар Степаныч, ставя на стол одну стопку, — чтобы сон был крепок. Эдак в юности, помню, чуть головой подушки коснешься и уже спишь, а сейчас бывает всю ночь ворочаешься с боку на бок… глядь в окно — уже и заря занимается.

Как и многие пожилые люди, хозяин нуждался в слушателях, которым мог бы поведать многочисленные истории о своей жизни. Вся она прошла в Ташаре. Здесь он еще и босоногим пацаненком бегал, отсюда на фронт уходил, сюда же потом возвращался; женился и рОстил детей, которые сейчас уехали в город. А вот полтора года назад здесь же похоронил жену.