Да и какой из меня император-то? Нет у меня желания плести паутину, чтобы все хорошие были счастливы, а плохие получали по заслугам. Отвечать за миллионы людей, ежедневно прогоняя через себя их мысли и чаяния — бр-р! Это уже не власть получается, а должность вычислительного процессора. На фиг, на фиг! Хотелось просто пожить: домик как у Сапа Инки замоделить и, чем чёрт не шутит, посмотреть другие Ветви. Имею право, между прочим!
К тому же в Благовещенск из Пекина уже летела моя эльфа. Внешне выглядящая спокойной и даже довольной, но Тедань, при этом, почему-то старался держаться от неё подальше. Линь нервничала, желала встречи и боялась увидеть того, в кого уже превратился её избранник. Так что мне предстоит потратить немало времени и сил на то, чтобы убедить её в том, что между нами всё осталось по прежнему. А потом меня ждёт непростой разговор с Поярковым, Самойлов кинется морду бить…
Такой урон императорской фамилии!
— Ох, ну зачем бы мне это? — ответил я наконец, когда напряжение в кабинете сгустилось настолько, что его можно было потрогать руками. — Власть обременительна, а я ленив. Если Бестужевы смогут воплотить свою мечту в реальность, то пусть они и правят — это будет справедливо. Меня вполне удовлетворит должность пресс-секретаря.
За три месяца Игорь успел даже немного привыкнуть к этому чудному миру. Деятельная его натура не давала слишком долго ужасаться ежедневной абсурдности происходящего, а требовала как-то вписываться и жить. По возможности — хорошо. Поближе к вершине пищевой пирамиды, во всяком случае.
Кровь княжеского рода поначалу сопротивлялась. Заставляла сходить с ума, натыкаясь каждый миг на вопиющие несуразности мироустройства. Большие, такие, например, что дворянства не существует, что в мире нет магии, и правят им простолюдины, понятия не имеющие о своём месте. И малые, делающие английский язык международным, лучшие машины — японскими, а Америку — сверхдержавой, пытающейся диктовать всем остальным правила, по которым следует жить.
День за днём, через скрежет зубовный и поминутное обращение к несуществующему дару, он научил себя смирять. Стал врастать в этот театр абсурда, в котором не было места благородству происхождения, зато пышным цветом цвело стяжательство и сиюминутность. Желание быть богатым и не считать деньги хотя и было ему абсолютно понятно, всё же вызывало и диссонанс. Дома, в родной Параллели, богатство шло об руку с властью, но не являлось самоцелью. Во главе угла стоял род, который рассматривался не коротким отрезком человеческой жизни, а длинной цепью из предков и потомков. Ради и во имя которых ковалась сила фамилии. Не тупое накопление, а приумножение данного тебе от рождения, с тем, чтобы сын, начиная свой путь, вспомнил тебя добрым словом и прошёл дальше, чем ты.