Её никто не планировал закрывать — девчонка не владела никакой важной информацией, да и не знал про неё никто, кроме доминиканцев. Поэтому я без труда развернул панель с роликами и принялся просматривать их. Прошлое, прошлое, настоящее — Куава с хмурым лицом смотрит на монаха, который задает ей вопросы. Не то, не то, не то. Ближайшее будущее, завтра, хотя нет, вон календарь на стене — послезавтра. Ещё один допрос. Её не ломают, не пытают огнём и железом, просто безостановочно задают по кругу одни и те же вопросы.

А она отвечает. Не встреть она меня, не получи надежду на спасение, которое ей опрометчиво пообещал один неопытный пророк, она бы замкнулась в себе и тихонько умерла от голода. Ненавидя своих тюремщиков и проклиная Ткача-предателя. Но сейчас она мыслит иначе, сейчас она верит в то, что противника можно переиграть. И она выдает им малозначительную информацию, следит тщательно, чтобы на повторяющихся допросах не сболтнуть лишнего, и ждёт. Меня ждёт.

И тут выяснилось, что от прежнего пресс-секретаря во мне осталось ещё очень много — чтобы я там себе не навоображал. Меня накрыло такой волной стыда, почти материального, рвущего на части и не дающего сосредоточится.

Она в меня верила! Как в собрата, как в единственного человека, родного ей по крови и духу! Она ждала меня и не собиралась сдаваться! А я про неё просто забыл! Просто забыл! Это даже хуже, чем предательство!

Лицо рыжего, эти его смешные уши, мелькнули перед мои внутренним взором, когда я продолжал, с внезапно появившимся остервенением, бичевать себя. И тут же чувство вины ушло, вытесненное холодной логикой настоящего Ткача.

Жертва. Вот какое будущее уготовили католики моей — моей? моей! — инке. Девчонку убьют, когда посчитают, что выдоили из неё всё. А произойдёт это совсем скоро — она ведь упрямо, сто раз повторяет одно и тоже. Очень скоро. Быстро проведя «триангуляцию», я выяснил точную дату — пятый день, считая с завтрашнего. Произойдёт это в Праге, на ступенях герцогской академии изобразительного искусства…

— Сучка литовская! — цедит рыжий парень. Куава не знает этого языка, но тон прекрасно понимает. Так говорят, собираясь убить. Это я, смотрящий её глазами, понимаю, что говорит лопоухий на русском.

Лицо его искажено злобой. Нет, не злобой — куражом и немного страхом, но инка принимает это за злость.

Её привезли на площадь перед большим и очень красивым зданием, выдали документы и сказали: «Ты свободна». Она не верила врагам, но очень, очень хотела поверить. Допросы уже вынули из неё всю душу, а Ткач, несмотря на обещание, пропал. И вот вчера ей сказали, что она больше не нужна. Сперва Куава решила, что её убьют — что ещё делает враг с теми, кто ему больше не нужен? Проплакала всю ночь, но утро встретила с сухими глазами и лицом жрицы. И едва его удержала, когда ей выдали новую одежду, документы и посадили в машину.