— Кушайте дети, — может следовало приучить их к молитве перед едой, но я таких не знал, а придумывать текст молитвы, не было желания. Поздний обед, стал нашим ужином, потому что, наевшись, все захотели спать. Бер дважды проинформировал, что на входе установлена стража, а в большой комнате по левой стороне тронного зала, находится их смена. Короткий весенний день сменился ночью, разложив небольшие костры в специальных нишах в стене, которым впоследствии предстояло стать каминами, дал команду на отдых. Сегодня я спал с Нел, но кроме здорового сна, дальше дело не планировалось, слишком устал от морской путешествия.

Утром, едва я успел позавтракать, как появился Санчо, опередив Сед и Александрова.

— Макш, — гигант влетел во дворец, как спички разметав стражников. Когда Санчо обнял меня, у меня перехватило дыхание, напрягая мышцы грудной клетки и пресса, старался удержать воздух, выдавливаемый из легких железной хваткой неандертальца. Когда Санчо отпустил меня, едва не упал от головокружения, вызванного перераспределением крови в организме.

— Санчо, еще раз так сдавишь меня, я тебе отрежу яйца, а твоих жен раздам воинам, — для убедительности послал мыслеобраз неандертальца, превращенного в евнуха.

— Неандерталец-кастрат, — противно хихикнул Александров, искренне радуясь тому ужасу, что проступил на лице Санчо, получившего мою картинку. Это была его ошибка, я все еще был зол на него, но оскорблять Санчо мог только я. Александров сам вызвал на себя огонь:

— Владимир Валентинович, объясните мне, почему я, вернувшись, не вижу вас на вверенном вам объекте? Или вы посчитали, что мои слова — это дуновение ветра, с которым можно не считаться?

В зале наступила мертвая тишина: моя семья, знакомая с интонацией, не предвещавшей ничего хорошего, замерла. Старый коммунист, пятой точкой почувствовал проблемы, веселье с его лица исчезло. И только моя молодая и довольно неумная жена Сед, решила проявить характер.

— Макс, как ты разговариваешь с моим отцом? Тебе не стыдно, так разговаривать с пожилым тестем, я думаю, ты должен извиниться.

Тишина, наступившая после слов Сед, оглушала. У меня даже зазвенело в ухе от этой мертвой тишины. «Точно славянская кровь, дай волю, мусор заставит выносить», — прогнал мысли, обернулся к Сед:

— Я в последний раз прощаю твою глупость, ещё одна такая выходка, отдам тебя кому-нибудь, — пришлось сдерживать себя, чтобы говорить ровно.

— А что я сделала, разве ты не нагрубил моему отцу? — упавшим голосом попыталась защититься Сед, выставив вперед огромный живот.