Вроде успокоилась и снова отключилась…
Несколько секунд стою на пороге, рассматривая её, потом бесшумно прикрываю дверь и иду в гостиную.
Панорамные окна смотрят в черное небо. На низком журнальном столике перед диваном лежит потертая дорожная сумка, связка ключей от ее старого дома, смартфон и паспорт в простой обложке. А рядом с ними — толстый, перетянутый банковской лентой кирпич пятитысячных купюр в прозрачном пакете.
Тот самый, который я оставил у нее на столе в поселке. Пока даже не притронулась к деньгам.
Утром проснется, увидит, что всё на месте — и заберет. Все забирают.
Подхожу к бару, беру тяжелый стакан и плещу на два пальца коньяка. Не включая верхний свет, опускаюсь на диван, вытягиваю ноги и делаю медленный, обжигающий глоток.
Взгляд сам собой снова цепляется за пачку купюр на стекле столешницы. Пятитысячные. Красивые, хрустящие бумажки, за которые в этом мире покупается вообще всё: лояльность, молчание, женская ласка, чистая совесть…
Закрываю глаза и оказываюсь в совершенно другой гостиной. Тесной, с выцветшими обоями на стенах и местами дырявым линолеумом на полу.
Мне семнадцать. Костяшки пальцев сбиты в кровь после ночной разгрузки фур на оптовой базе. Спина гудит так, что разогнуться больно.
А за столом сидит мать. На ней новая куртка — яркая, чужая, пахнущая духами и табаком ее очередного хахаля, который пообещал увезти ее в «нормальную жизнь». Только без прицепа.
Помню, как семилетний Леха тогда жался к моему боку в растянутой майке и смотрел на нее огромными, ничего не понимающими глазами. Он еще пытался ухватить ее за рукав этой новой куртки. А она брезгливо, торопливо отцепила его тонкие пальцы, боясь, что пацан порвёт или испачкает ткань.
Мы с Лехой были как две неудачные попытки обрести женское счастье.
В первый раз она, еще совсем молодая, связалась с моим будущим отцом. Строгие религиозные родители не разрешили сыну жениться на русской. Когда мать узнала, что беременна, тот уже планировал свадьбу с девушкой из своего круга.
Но мать на что-то надеялась, даже отчество мне записала отцовское. Отца я никогда не видел и встречаться с ним не собираюсь.
Поняв, что он не вернется, мать в отместку начала гулять. Кто отец Лехи — мы даже не знаем. Могли бы выяснить, но нахера? Лехе не надо, мне тем более.
«Тимур, ну ты же взрослый уже, ну пойми ты меня, — тараторила она тогда, пряча бегающие глаза и запихивая в сумку свои шмотки. — Все образуется, и я, может быть, заберу вас».
И положила на край клеенки две мятые купюры. Откупные. За двоих сыновей.
Она потом не вернулась. Не забрала.