Он поднялся, давая понять, что официальная часть аудиенции окончена. Витте тоже поднялся — грузный, но полный той самой нерастраченной энергии, которая, казалось, светилась сквозь его кожу. Он был похож на человека, который пришёл узнать о возможности и ушёл с ключами от сокровищницы. И Кирилл, глядя ему вслед, внезапно ощутил то самое, что чувствовал когда-то, подписывая договор с блестящим антикризисным консультантом, найденным с огромным трудом: спокойную, трезвую уверенность в том, что дело теперь пойдёт. Оставалось ещё много: бесчисленное количество дел, о которых он не сказал сегодня, потому что нельзя вывалить всё сразу даже на такого гиганта, как Витте. Оставались планы, связанные с дальневосточной политикой, с Японией, с Китаем, с тихоокеанским флотом. Оставались планы по укреплению собственной власти, той самой неограниченной самодержавной власти, которую он намерен был использовать не для подавления, а для созидания, но которую всё равно придётся защищать от покушений и внешних, и внутренних. Оставались планы по реформе образования потому что без грамотных инженеров, врачей, агрономов, офицеров все эти заводы и железные дороги останутся грудой мёртвого железа. Всё это было впереди. Но сегодня он заложил первый камень в фундамент, не символический, а настоящий, административный. И камень этот лёг ровно.
Когда Витте ушёл, Кирилл подошёл к окну и долго стоял, глядя на море, на парк, на белые стены флигеля, в котором разместился его первый министр без портфеля. Он чувствовал усталость, ту самую, которая бывает не от физического труда, а от того, что в короткий промежуток времени был пережит огромный массив мыслей и решений. Но усталость эта была приятной, как бывает приятной боль в мышцах после хорошо сделанной работы. У него был план. У него был человек, способный этот план реализовать. И у него была власть, та самая, которую он получил из рук умирающего отца и которую теперь намерен был применить так, как не применял ни один его предшественник.
Он открыл ящик стола, достал лист, исписанный ещё тем, первым, неровным почерком, и поверх всех строчек, размашисто, припечатывая бумагу, вывел одно слово: «НАЧАЛО». Затем аккуратно сложил лист и спрятал обратно. Это был не конец. Это был только пролог. Но пролог, который обещал книгу, какой ещё не читала русская история.
Спустя время.
Решение объявить о поездке созрело у него не вдруг. Оно росло исподволь, питаясь тем самым беспокойством, которое всякий раз охватывало его при взгляде на карту империи, растянувшуюся на полстены в его ливадийском кабинете. Карта эта, подробная, отпечатанная в картографическом заведении Ильина ещё при покойном императоре, изображала Россию такой, какой она была на бумаге: единой, монолитной, пронизанной тонкими линиями железных дорог и усеянной аккуратными кружками губернских городов. Но Кирилл, который за свою прежнюю жизнь провёл бесчисленное количество выездных аудитов на заводы, шахты и промышленные узлы, давно и прочно усвоил простую истину: бумага всегда лжёт. Любая схема, любой отчёт, любая самая честная докладная записка искажает реальность уже самим фактом своего существования, потому что между событием и его описанием на бумаге неизбежно встаёт человек, живой, со своими страхами, амбициями, карьерными соображениями и желанием выглядеть лучше, чем он есть на самом деле. И единственный способ узнать, что происходит в действительности, это увидеть своими глазами.