Доктор Вельяминов вошёл в комнату той особой, выработанной десятилетиями придворной службы походкой, в которой почтительность удивительным образом сочеталась с профессиональным достоинством. Это был сухощавый, высокий человек лет сорока пяти, с аккуратно подстриженной бородкой, в которой уже серебрилась ранняя седина, и с тем неуловимым выражением лица, которое приобретают врачи, привыкшие сообщать сильным мира сего неприятные новости, не вызывая при этом августейшего гнева. Он был облачен в безукоризненный сюртук, на борту которого тускло поблескивал какой-то орден, и держал в левой руке кожаную папку с бумагами, очевидно, историю болезни или какие-то записи, касающиеся состояния умирающего государя. Кирилл, ещё не привыкший к тому, что его сознание обитает в чужом теле, отметил про себя, что этот человек представляет собой классический тип системного администратора от медицины, не столько лекарь, сколько управленец, координатор, связующее звено между постелью больного и тревожно гудящим ульем дворцовых служб. И уже одно это делало его потенциально полезным источником информации.
— Ваше Императорское Высочество, произнёс Вельяминов, останавливаясь в трёх шагах от кровати и склоняя голову ровно на тот угол, который предписывался этикетом при обращении к наследнику престола, я счёл своим долгом лично доложить вам о состоянии Его Величества, дабы вы не изволили тревожиться, полагаясь на слухи, которые, увы, имеют свойство искажать истинное положение вещей.
Кирилл, всё ещё сидящий на краю постели в своей нелепой ночной рубашке, медленно поднял взгляд на доктора. В эту секунду он остро, почти болезненно ощутил всю полноту собственной беспомощности. Он не знал, как обычно принимал доклады настоящий цесаревич — сидя, стоя, прохаживаясь по комнате? Он не знал, какие слова были приняты в этой среде — спросить ли прямо, или ждать, пока скажут сами, или выразить благодарность за заботу? Любая мелочь могла стать роковой. И тогда он сделал то, что умел делать блестяще ещё там, в прошлой жизни, на переговорах, где противник был сильнее, а информации катастрофически не хватало: он промолчал и предоставил собеседнику самому заполнять паузу. Это был старый, почти безотказный приём. Люди не выносят тишины, особенно когда они пришли с важным сообщением. Они начинают говорить больше, чем планировали, и рано или поздно выдают что-то действительно ценное.
Вельяминов, однако, был не из тех, кого можно было сбить с толку молчанием. Он выдержал паузу ровно столько, сколько требовали приличия, а затем, не дождавшись приглашения, сам перешёл к сути, но не раньше, чем бросил на наследника быстрый, почти незаметный взгляд, в котором читался не просто профессиональный интерес, а что-то похожее на сдержанную, но глубокую тревогу. Кирилл этот взгляд поймал. И мгновенно, каким-то обострённым, почти звериным чутьём, которое появляется у человека, попавшего в смертельно опасную среду, понял: Вельяминов не просто доктор. Он, судя по всему, один из тех немногих людей в ближнем кругу, кто действительно, по-настоящему переживает и за умирающего императора, и за растерянного наследника. Значит, его можно осторожно, очень осторожно, прощупывать на предмет контакта.