Он вернулся к столу и взял с него заранее заготовленный конверт, тот самый, который лежал на столе уже несколько дней, дожидаясь этого разговора. Протянул его дяде.
— Здесь проект указа. Он не будет опубликован. Это секретный указ, известный только вам, мне и начальнику моей канцелярии. В нём ваши полномочия и общие направления работы. Остальное в ваших руках.
Владимир Александрович взял конверт, но не открыл его, а положил в карман мундира, туда, где обычно носят самые важные бумаги. Потом он вдруг усмехнулся, коротко, почти незаметно, но именно эта усмешка сказала Кириллу о настроении дяди больше, чем все предыдущие слова.
— Вы знаете, Ваше Величество, — сказал он, — когда я обсуждал с генералом Черевиным возможности регентства, я думал, что вы мальчик, который не справится с империей. Теперь я вижу, что ошибался. Вы не мальчик. Вы человек, который видит гораздо дальше нас всех. И я благодарен вам за то, что вы дали мне шанс не просто быть вашим дядей, а делать дело. Настоящее дело.
Кирилл встретил его взгляд и ответил спокойно, без торжества, но с той внутренней твёрдостью, которая означала, что вопрос закрыт раз и навсегда:
— Я рад, что мы поняли друг друга, дядя. Приступайте немедленно. Первый доклад о проделанной работе я жду через месяц. И помните главное: то, что мы с вами сегодня начали, однажды спасёт Россию. Или погубит её, если мы ошибёмся. Поэтому ошибаться нельзя.
Великий князь вытянулся, не по уставу, а так, как вытягиваются люди, принимающие на себя груз, равного которому у них ещё не было, и, коротко поклонившись, вышел из кабинета. Его шаги затихли в коридоре, и Кирилл снова остался один. Он подошёл к карте и долго стоял, глядя на огромные пространства империи, которая теперь обретала невидимый, тайный контур, контур, о котором не знал никто, кроме двух человек. Где-то там, в будущем, на этом контуре должны были вырасти две школы, и выпускники их должны были стать теми, кто выигрывает войны до того, как они начались. Он понимал, что это только начало. Что система, которую он закладывает, по-настоящему заработает лишь через годы. Но он знал также, что без этого начала не будет никакого продолжения. И он знал, что не ошибся, поручив это дело дяде. Владимир Александрович, бывший заговорщик, получил шанс стать создателем. И он этот шанс не упустит.
Весна 1895 года пришла в Петербург рано: очень мокрая, ветреная, с тяжёлым темным небом, которое то проливалось холодным дождём, то вдруг расступалось, являя бледную, почти прозрачную голубизну, словно напоминавшую о том, что и в этих широтах когда-нибудь наступает тепло. Невский чистили от зимней грязи, дворники старательно скребли тротуары, а в окна Аничкова дворца тянуло тем особым запахом, какой бывает только в северных городах на переломе сезонов: смесью талого снега, конского навоза, сырого камня и неуловимого обещания скорого теплого лета. Кирилл, просидев над бумагами всё утро, подошёл к приоткрытому окну, вдохнул этот запах и неожиданно для себя с остротой, почти физической, ощутил, что скучает по Сибири. Не по Новосибирску, которого в этом времени ещё не существовало, а по тому воздуху, который он помнил из своего детства в прошлой жизни: сухому, чистому, пахнущему разогретой на солнце хвоей, а не вечной питерской сыростью.