Он взял карандаш и начал писать. Строчки ложились на бумагу пока ещё по-французски, как писал настоящий Николай, но с каждым днём он всё больше осваивал русский письменный этого времени. Слова были сухие, деловые, без эмоций. План первоочередных действий на первые семь дней. Неделя, которая должна была стать фундаментом всего, что будет построено потом. Транссиб — ускорение строительства и изменение маршрута на более выгодный с точки зрения логистики. Армия — инспекция вооружений и начало точечной модернизации. Министерства — осторожная, но неотвратимая замена тех, кто привык саботировать любые перемены. Образование — создание комиссии по техническим училищам. И так далее, пункт за пунктом, строка за строкой.
Он писал до глубокой ночи, пока пламя лампы не начало коптить, а строчки не поплыли перед глазами. Тогда он отодвинул бумаги, встал и снова подошёл к окну. Там, внизу, под окнами Ливадийского дворца, горели редкие огни, то ли караулы, то ли окна служебных флигелей. Море, невидимое в темноте, дышало где-то внизу, и звук его был ровным, спокойным, вечным. Где-то в глубине дворца, в дворцовой церкви, должно быть, уже читали панихиду по усопшему императору. А в Петербурге, в Москве, в Варшаве, в Тифлисе ещё никто не знал, что страна проснулась в новую эпоху. Но завтра узнают. Завтра всё изменится.
Кирилл — нет, теперь уже Николай Александрович, император и самодержец Всероссийский, повернулся, подошёл к кровати и, не раздеваясь, лёг поверх покрывала. У него было, вероятно, часа три до рассвета, после чего начнётся первый полный день его царствования. Нужно было поспать. Но сон не шёл. В голове крутились цифры, планы, имена, и среди всего этого, как далёкий, но настойчивый шум, пульсировала одна и та же мысль: он сделал это. Он пересёк порог. Теперь назад пути не было. И, как ни странно, мысль эта была не пугающей, а успокаивающей. Потому что назад он и не собирался.
Он уснул незадолго до рассвета, сам того не заметив. Сон был коротким, рваным, лишённым сновидений, скорее беспамятство, чем отдых, но даже эти два или три часа забытья оказались достаточными для того, чтобы молодой, непривычный к предельным нагрузкам организм восстановил какое-то подобие сил. Проснувшись, он несколько минут лежал неподвижно, глядя в белый потолок с лепниной, и сознание его, ещё не включившееся полностью, машинально фиксировало всё то, что окружало его в первые мгновения нового дня: далёкий шум моря, мягкий утренний свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, запах нагретого солнцем камня и кипарисовой смолы, доносящийся из распахнутого настежь окна, и ту особенную, ни с чем не сравнимую тишину, которая стоит в домах, где только что умер человек, тишину густую, осязаемую, словно сам воздух ещё не оправился от присутствия смерти. А потом память вернулась, и вместе с ней вернулось всё: вчерашний день, коридоры, коленопреклонённые люди, последние слова отца, тяжесть нового титула, который он теперь носил не как актёр примеряет чужой костюм, а как человек, принявший груз и не имеющий права ни передать его, ни сбросить.