Великий князь Владимир Александрович разжал объятия не сразу. Он продержал племянника в своих крепких, украшенных золотыми галунами руках ровно на полторы секунды дольше, чем требовали приличия, достаточный срок, чтобы сторонний наблюдатель счёл этот жест проявлением искренней родственной скорби, но не настолько длинный, чтобы сам наследник успел ощутить его как удушающий. Кирилл, оказавшись на свободе, сделал полшага назад и поднял глаза на дядю. Тот смотрел на него с выражением скорбного участия, но где-то в глубине его светлых, чуть навыкате глаз мерцало что-то иное, то самое, почти неуловимое, что бывает у людей, привыкших просчитывать последствия любой перемены власти. Владимир Александрович был не просто дядей. Он был командующим войсками гвардии и Петербургского военного округа, человеком, в чьих руках находилась реальная военная сила столицы. И сейчас, стоя в коридоре Ливадийского дворца, пропитанном запахом лекарств и близкой смерти, он смотрел на своего племянника не как на осиротевшего родственника, а как на будущего императора, которому ещё только предстояло утвердиться в роли самодержца. Это был взгляд оценщика: холодный, быстрый, скользящий по лицу, фигуре, выражению глаз. И Кирилл, который за свою жизнь провёл сотни переговоров с людьми, считавшими себя непревзойдёнными мастерами интриги, мгновенно этот взгляд считал.
— Благодарю вас, дядя, — произнёс он, опуская глаза и стараясь вложить в голос ту дозу дрожи, которая не выглядела бы чрезмерной, но и не позволяла заподозрить его в противоестественном спокойствии. — Мне сейчас трудно говорить. Простите меня. Я только что от него. Он ещё в сознании, но, кажется, ненадолго.
Владимир Александрович быстро, нервно перекрестился, жест, исполненный с той особой, почти театральной истовостью, которая свойственна людям, привыкшим, что за ними наблюдают. Человек в штатском, стоявший за его спиной, тоже перекрестился, но скупо, двумя короткими, сухими движениями, ни на секунду не отводя взгляда от лица наследника. Кирилл, наконец, рассмотрел его более детально. Это был человек лет пятидесяти, с длинным, узким лицом, бледной, почти серой кожей и аккуратно расчёсанными на прямой пробор волосами, уже тронутыми значительной сединой. Одет он был в сюртук отличного сукна, но без той щеголеватости, которая выдавала бы столичного франта. Во всём его облике чувствовалась какая-то подчёркнутая, нарочитая незаметность, та самая, которую культивируют люди, чья власть заключается в том, что окружающие не замечают их до тех пор, пока не становится слишком поздно. На лацкане его сюртука, помимо министерского значка, была розетка ордена Святого Владимира, а из кармана торчал уголок сложенной бумаги, видимо, какого-то доклада или записки. Кирилл напряг память, пытаясь сопоставить увиденное с теми портретами и описаниями, которые хранились в его сознании, и через секунду, с тем же холодным удовлетворением, с каким решал сложную управленческую задачу, понял: перед ним, по всей видимости, Победоносцев. Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, наставник и духовник покойного Александра, серый кардинал российского самодержавия, человек, о котором даже враги говорили не иначе как с почтительным ужасом.