Он замолчал. В кабинете стало тихо, только в камине потрескивали дрова, да где-то далеко, на кухне, перекликались дворцовые слуги. Витте закрыл свою книжечку и спрятал её в карман сюртука. Потом поднялся, грузный, но всё такой же полный энергии и сказал спокойно, без подобострастия:
— Ваше Величество, за те годы, что я служу короне, я видел разных монархов. Я видел вашего деда, великого реформатора, который боялся собственных реформ. Я видел вашего отца, который был честен и твёрд, но не любил перемен. Вы не похожи ни на того, ни на другого. Вы смотрите на государство как на большое хозяйство, а на казну как на бюджет этого хозяйства. Я не знаю, откуда у вас этот взгляд, но он мне понятен. Я сделаю всё, что вы перечислили. Но разрешите мне сказать вам прямо: если вы хотите провести все эти реформы одновременно, вам понадобится не один Витте, и не два, и не три. Вам понадобятся десятки людей, которые мыслят так же и которые не будут бояться. Таких людей у нас пока мало. Я найду их. Но на это нужно время.
Кирилл обернулся и посмотрел ему прямо в глаза.
— Время у нас есть, Сергей Юльевич. У нас есть годы. Но эти годы пролетят быстрее, чем нам кажется. Поэтому начинайте сейчас. Сегодня. С этой минуты. Пусть ваши люди работают над винным уставом, над горным уложением, над промысловым налогом. Я подпишу всё, что будет готово. А насчёт людей, то ищите. Я тоже буду искать. И если найдёте толкового человека, который не боится работы и не берёт взяток, ведите его ко мне. Я сам с ним поговорю. Мы построим новую Россию, Сергей Юльевич. И бюджет у неё будет такой, что наши потомки не поверят, что мы начинали с полутора миллиардов и питейного акциза.
Витте поклонился, на сей раз не формально, а так, как кланяются равному равные, и вышел. А Кирилл ещё долго стоял у окна, глядя на заснеженный Петербург, и думал о том, что в этом городе, выстроенном на костях и немецких чертежах, ему предстоит сделать то, чего не делал ещё никто: превратить Россию из страны-должника в страну-кредитора, из аграрной провинции Европы в промышленного гиганта. И что первый шаг к этому это знание. Знание того, сколько у тебя денег, откуда они берутся и куда уходят. Теперь он это знал. И теперь можно было двигаться дальше.
Идея созрела у него не в кабинете, не за картами и не за чтением министерских сводок, а во время одного из тех недолгих выездов за город, которые он позволял себе всё реже и которые с каждым разом всё больше напоминали ему о том, что он, в сущности, почти не знает страны, доставшейся ему под власть, знает её только умозрительно, статистически, но не чувственно, не той частью души, которая просыпается, когда видишь не цифру лесных запасов в миллионах десятин, а сам лес, живой, огромный, шумящий под ветром, уходящий за горизонт сплошной зелёной стеной. В тот день поезд, следовавший из Петербурга в Гатчину, по технической причине замедлил ход на перегоне, и Кирилл, выглянув в окно, увидел бесконечные штабеля брёвен, тянувшиеся вдоль насыпи. Штабеля, сложенные, судя по их виду, ещё прошлой весной, а теперь почерневшие от дождей, покрытые мхом и, вероятно, обречённые на медленное гниение. Он тогда долго смотрел на эти залежи, потом перевёл взгляд на карту, лежавшую перед ним на столике, и в голове его, словно щёлкнув, сомкнулись несколько разрозненных мыслей в одну.