— Пётр Аркадьевич, — начал Кирилл, когда они уселись за стол, и на этот раз на столе не было ни карт, ни чертежей, ни смет, а только стопка чистой бумаги и несколько отчётов о состоянии сельского хозяйства за прошлые годы, — я вызвал вас сюда, потому что навожу справки о людях, которые могли бы занять пост министра земледелия. Ваше имя мне назвали несколько человек, и все они говорили о вас как о человеке, который не только понимает сельское хозяйство, но и не боится перемен. Мне сказали, что в своём ковенском имении вы ведёте хозяйство по-новому, что вы ввели севооборот, применяете удобрения и машины. Это правда?

Столыпин, ожидавший, видимо, обычного в таких случаях обмена любезностями, с ответом не замешкался. Голос у него оказался низкий, уверенный, с той спокойной медлительностью, которая свойственна людям, привыкшим сначала думать, а потом говорить.

— Правда, Ваше Величество. Я убеждён, что сельское хозяйство в России нуждается в коренном переустройстве, и как можно скорее. Мы пашем так же, как пахали при Алексее Михайловиче, и собираем вдвое меньше, чем могли бы собирать. Но для того, чтобы что-то изменить, нужно менять не только агрономию, но и условия, в которых живёт крестьянин. Община, выкупные платежи, чересполосица, всё это связывает ему руки по рукам и ногам.

Кирилл выслушал это с тем особым чувством, которое он про себя называл «узнаванием правильного человека». Всё, что говорил Столыпин, совпадало с его собственными мыслями, и совпадало до такой степени, словно они оба читали одни и те же книги, хотя, разумеется, читали они разное, но выводы, к которым пришли, были одинаковы. Это было редкостное везение, и он не собирался его упускать. Так может больше и не повести.

— Пётр Аркадьевич, я буду говорить с вами прямо. Я хочу провести в России аграрную реформу. Не частичную, не постепенную, а такую, которая перевернёт всё землеустройство. Я хочу, чтобы крестьянин перестал быть крепостным общины. Я хочу, чтобы он стал фермером, человеком, который владеет землёй, передаёт её по наследству, сам решает, что сеять, когда пахать, кому продавать урожай. Я хочу, чтобы тот, кто готов работать больше других, получал за это больше, а не делился с ленивым соседом по решению схода. Я хочу, чтобы деревня перестала быть тормозом для всей страны. И я хочу, чтобы вы, Пётр Аркадьевич, стали человеком, который проведёт эту реформу.

Столыпин не изменился в лице, но Кирилл заметил, как он задумался. Видно было, что он ждал какого-то разговора, но не такого, не с места в карьер, не самого главного, не того, о чём он, вероятно, думал долгими вечерами в своём уездном захолустье, где он был самым главным человеком.