Он закрыл глаза, сделал три спокойных вдоха, используя технику, выученную на каких-то давних переговорах с агрессивными кредиторами, и заставил себя абстрагироваться от физических ощущений. Главное сейчас не выдать себя. Современный человек, попавший в тело наследника престола Российской империи со всей его свитой, охраной, камердинерами и родственниками, которые знали настоящего Николая Александровича с рождения, это не герой авантюрного романа, а ходячая мишень для первой же санитарной проверки. Достаточно одного неверного жеста, одного нестандартного оборота речи, одной нехарактерной для цесаревича мысли, высказанной вслух, и его изолируют, запрут в дальних покоях, объявят умалишённым, а то и вовсе отравят, если кому-то из окружения покажется, что наследник стал опасен для сложившегося баланса сил. Поэтому Кирилл принял единственно верное в сложившейся ситуации решение: он будет играть роль человека, потрясённого болезнью отца, замкнутого, подавленного, почти не разговаривающего. Это даст ему ту самую фору, о которой мечтает любой стратег, время на разведку боем. Ему нужно было узнать, кто именно сейчас находится в Ливадии. Кто из свиты держит реальные рычаги власти. Что говорят доктора об отце. Где документы, ключи от коммуникаций, каналы передачи повелений. И самое главное ему нужно было найти того единственного человека, который мог бы стать его первым доверенным лицом, потому что без этого в одиночку он не сделает ровным счётом ничего.

Он медленно, очень медленно сел на кровати, свесив ноги, и только тут заметил, что на нём не привычная пижама, а длинная ночная рубашка из тонкого батиста, с кружевным воротом. Усилием воли он подавил нервный смешок, подкативший к горлу: Кирилл Воронов, прагматик до мозга костей, никогда в жизни не носивший ничего, кроме функциональной одежды, сейчас сидит в ночной сорочке с вензелями, словно актёр провинциального театра. Но где-то в глубине души, там, где ещё несколько часов назад жила грусть от понимания исторической обречённости великой страны, начало разгораться новое, удивительное чувство. Это не было ликование или гордыня — до этого было слишком далеко. Это было чувство предельной, абсолютной ясности. Как будто огромный, невероятно сложный пазл, который он перебирал годами, вдруг сложился сам собой, и он увидел картину целиком. Все его знания — экономические модели, логистические расчёты, управленческие алгоритмы, системный анализ, всё, что он копил, как скупец копит золото, в этом времени и в этом теле приобретало колоссальную, почти пугающую значимость. Он больше не был консультантом, который приходит, делает прогноз и уходит, оставляя решение на усмотрение клиента. Теперь клиентом был он сам. И на кону стояло не банкротство завода. На кону стояла история целого континента.