Пробуждение не было резким. Оно было скорее похоже на медленное, мучительное всплытие с огромной глубины, где вместо воды — плотный, осязаемый мрак, а в лёгкие с каждым вдохом проникает не привычный кондиционированный воздух городской квартиры, а нечто другое — густое, напоённое запахами нагретого солнцем кипариса, морской соли и каких-то лекарственных настоек, которые Кирилл не узнавал, но почему-то мгновенно ощущал как нечто чужеродное. Он попытался открыть глаза, и самое первое, что он почувствовал это абсолютная, катастрофическая неправильность собственного тела. Тело было не его. Рука, которую он попытался поднять и рассмотреть, была не его рукой: более короткая, чуть более полная в запястье, с тонкими, но незнакомыми линиями на ладони, а главное — на ней, на этой руке, ощущалось что-то вроде тонкой простыни, но ткань была не его сатинового постельного белья, а плотная, льняная, с каким-то вышитым вензелем на краю. Кожей всей спины, затылком, шеей он чувствовал не ортопедический матрас, купленный втридорога, а высокую, упругую перину, набитую пухом, и подушку, которая была ему велика, непомерно огромна и пахла крахмалом.

Сознание Кирилла, привыкшее к кризисным ситуациям самого разного толка, не впало в панику, хотя любой другой человек на его месте, вероятно, закричал бы или решил, что сошёл с ума. Вместо этого оно включило протокол первичной оценки обстановки. Первое: оценить угрозу для жизни. Внешних угроз, по-видимому, не было, он находился в помещении, в покое, судя по звукам с приглушёнными голосами где-то за стеной, с отдалённым шорохом моря (и он откуда-то знал, что это именно море, а не река) и с едва слышным, неровным дыханием кого-то, кто находился в этой же комнате, но на значительном расстоянии. Второе: оценить собственные физические параметры. Он пошевелил пальцами ног, согнул колени, повернул голову, и каждое движение давалось с непривычностью, как будто он переселился в чужой костюм, который плохо подогнан по размеру. Мышцы реагировали иначе, центр тяжести был смещён, он чувствовал себя ниже ростом, как будто смотрел на мир из другой точки пространства, и это было самое дезориентирующее ощущение, которое он когда-либо испытывал.

Он всё-таки открыл глаза и увидел высокий, богато декорированный потолок с лепниной, белые стены с росписью в пастельных тонах, изображающей античные развалины и кипарисовые рощи, и край огромного, распахнутого настежь окна, сквозь которое вливался воздух, напоённый субтропической зеленью и йодистым запахом. Он не знал этого места, но что-то в этом антураже было до жути знакомо, не потому, что он здесь когда-либо бывал, а потому, что слишком много читал об этом. Сердце его, чужое и молодое, гулко ударило в рёбра, когда мозг, наконец, соединил факты: Ливадия. Крым. Резиденция умирающего императора. И сразу же, безжалостным логистическим расчётом, сознание подбросило дату, если всё это правда, если этот невероятный, невозможный, сумасшедший сценарий имеет хоть какое-то отношение к реальности, то сейчас примерно первая декада октября 1894 года. И ровно через две недели, плюс-минус несколько дней, человек, в чьём теле он, Кирилл Воронов, сейчас находится, станет самодержцем Всея Руси.