Покосившись на золотые кругляши, Чуга нахмурился.

— Мало, мало… — проворчал он. — Ранчу за гроши не затеешь. Ты вот что, сиятельство. Пока я тут валяюсь, сыщи‑ка трёх парней или четырёх, таких, что в коровах знают толк. Обратно лошадей надо купить…

— Задумал чего?

— Двинем отсюда на север, по тропе Чизхолма.[9] Будем скотину ничейную искать, клеймить, да и гнать до самого Абилина. Вот тогда заработаем! Будет с чем в Калифорнию двинуть. А так…

— Трудное это дело… — затянул Туренин.

— Ещё бы, — буркнул Фёдор.

— Но заманчивое! Знаешь, что я думаю? Я думаю, Монаганы и сами тропой Чизхолма проскакали, не побоялись команчей. Иначе как бы они нас обогнали, верно?

Тут в комнату зашла давешняя сеньорита и упёрла ручки в рюмочную талию, грозно нахмурила бровки.

— Сеньо‑ор… — затянула она.

— Ухожу‑ухожу, Кончита! — засуетился Павел, подхватываясь. — Меня уже нет!

Кланяясь и расшаркиваясь, князь удалился и аккуратно прикрыл за собою дверь, подмигнув Фёдору напоследок.

— Благодарю вас, сеньорита Консуэло,[10] — церемонно сказал помор.

— Зовите меня просто Чело! — заулыбалась девушка.

Вспыхнув, она развела бурную деятельность — бережно, нежно сняла повязки со своего пациента, раздавила опалённые листья опунции, приложила их к ранам, перебинтовала. Сбегала за горшочком с дымящимся варевом и нацедила в чашку.

— Выпейте, — сказала Кончита, заботливо придерживая голову Чуги, — это отвар амоллило, он здорово помогает.

Фёдор добросовестно заглотал снадобье.

— Спасибо вам, Чело, — выдохнул он без сил.

— На здоровье, — ласково сказала девушка.

Помор улыбнулся и закрыл глаза.

Прошелестела ещё неделя. Раны у Чуги начали зверски чесаться — заживали, но самому Фёдору мнилось, что это от грязи зуд. И как только Кончита его вонь терпит?.. Он продолжал мечтать и грезить… ну пусть не о баньке, так хотя бы о бочке с водой. И о мочалке. С мылом. И чтоб сразу в чистое исподнее…

Подняться с ложа впервой оказалось делом нелёгким — слабость прямо‑таки тянула обратно, а комната плыла и шаталась. Но ничего, по стеночке, по стеночке Чуга проплёлся туда и обратно, заново привыкая стоять на своих двоих. Отдышавшись, Фёдор вернулся на топчан, и вовремя — цокот каблучков Консуэло стремительно приближался…

…Начав прогуливаться по патио, пестрящему живыми, благоуханными цветами, набравшись сил, помор исполнил‑таки своё сокровенное желание — погрузился до плеч в половинку огромной бочки, наполненной чистой колодезной водой, живо нагревшейся на солнце.

Кряхтя от удовольствия, Фёдор намылился с ног до головы и докрасна растёрся мочалкой, осторожничая около недавних ран, затянувшихся розовой кожицей, такой непрочной на вид. И лишь тогда почувствовал довольство жизнью, данной ему во второй раз.