Люди просто взорвались ликованием, они орали и прыгали от восторга, словно лишь теперь осознали произошедшее.
Вскинув руку на прощание, помор вскочил на коня. Застоявшиеся морганы радостно фыркали, нетерпеливо пускаясь в галоп. Фёдор и сам не выдержал — издал дикий техасский клич на всю пустыню. Свобода! Свобода, мать твою!
[1] «У» и «йот» — названия букв, с которых начинаются имена Уве и Йорген.
[2] Каюрами индейцы‑тлинкиты (и не только они) называли рабов.
[3] Деревянные семейные дома у тлинкитов.
[4] Одна тонкость — в те времена в ходу было такое, к примеру, словосочетание — «товарищ министра». В наших понятиях — это «заместитель».
[5] Презрительное прозвище мексиканцев.
[6] Asta la vista, amigo — до свидания, друг (исп.).
Глава 20. ДУХ ПУСТЫНИ
Разгорячённый, Чуга скакал в ночи, упиваясь волей, как изысканной утехой, слаще которой нет и быть не может. Он дышал полной грудью, вбирая в себя запахи полыни и можжевельника и ещё чего‑то трудноуловимого, но волнующего и тревожного. Духа пустыни, быть может?
Куда меньше великой Сахары, Чихуахуа оставалась такой же жестокой и нетерпимой к человеческим ошибкам, как безрадостная обитель туарегов, — путник, не знающий, где ему найти воду, обречён на погибель от жажды. Апачи, исходившие Чихуахуа вдоль и поперёк, знали на ней каждую впадинку, каждое углубление‑тинахас в скалах, где дожди оставляют животворную влагу. Бледнолицые повторяли за индейцами пройденный материал…
Луна выбелила пески, и следы, оставленные Саввой, Ваном и Уве‑Йоргеном, читались легко — широкая дорожка, рябая от ямок, оставленных копытами, уходила на север.
Малость успокоившись, Фёдор стал внимательней поглядывать по сторонам — былая настороженность возвращалась к нему. В пустыне вертухаев нет, тут ты сам себя охранять должон, более некому…
Оглянувшись, помор увидел далеко на горизонте оранжевое зарево. Не удержался, поди, народ, запалил‑таки Гонтово хозяйство. Да и чёрт с ним…
Господи, тишина‑то какая… Нигде, наверное, такой нету. В лесу деревья шумят, на море волны перекатываются, а над ночной пустыней зависает полнейшее молчание. Слыхать, как воронок дышит, как песчинки перекатываются по склону бархана.
Покусав губу, Чуга соображал. Ежели Гонта не завалило, и невольники до него не добрались, ежели эта сволочь опять извернётся, то можно ждать погони. Возьмёт да тех же руралов[1] науськает. Денежки, они здорово рвение подстёгивают…
— Вот тебе и весь сказ… — пробормотал Фёдор, понукая гнедка.
Пылающие скалы обозначились впереди, и помор, оставаясь в тени, издал негромкий позывной свист. Ни звука в ответ.