Тогда Чуга засвистел «Камаринскую». Прошуршал песок, и тихий голос Коломина произнёс:

— Федя? Ты?

— Я, я… — ответил помор, испытывая громадное облегчение. Не разминулись‑таки!

Завидя тень человека, Чуга направил коня в неширокую расселину. Савва Кузьмич пошагал впереди, радостно балаболя:

— А мы пять лошадей увели у Рамоса! Да‑а! Самых что ни на есть. И воды набрали, и лепёшек кучу, и мясца вяленого. Ага… Китаёза поёт всё, а немчура хихикает, не переставая. Радуется! А ты как? Нашёл Гонта?

— Увы! — вздохнул Фёдор. — То ли утёк, то ли прибило его…

Выехав на свет небольшого костерка, он спешился. Кони, привязанные неподалёку, приветствовали собратьев тихим ржанием.

— Ох ты и породистых увёл! — восхитился Коломин. — Стати‑то какие! А сам‑то… Ну барин!

— А то! Привет, Ван. Здоров, У‑Йот.

Бывшие невольники закивали, радостно приветствуя своего освободителя.

— Рано радуетесь, — улыбнулся Чуга. — Передохнули? Тогда огонь забросайте, и едем. Днём тут особо не покатаешься, а ночью самое то.

Он ещё не договорил, а Ван с Уве‑Йоргеном уже закидывали костёр песком.

— Думаешь, погоню пошлют? — обеспокоился Савва.

— Да кто ж его знает… Ты говорил, дальше Тотемные холмы будут?

— Они самые.

— Воды набрали?

— Ага!

— Покажь, где тут, а то у меня фляг полно, да все пустые.

— Это мы мигом…

Времени минуло совсем ничего, а вся компания уж села на коней и тронулась в путь.

Два часа до рассвета пролетели словно пара минут. Усталость навалилась, придавила, потянула прилечь — безумный день и бессонная ночь сказались‑таки. Пустыня вынуждала сменить обычай — спать следовало днём, в самую жару, а ехать ночью. Чугу, правда, беспокоила возможность преследования, но ведь и те, кто соберётся их догонять, со всей прыти не поскачут — солнце не позволит.

Так успокаивал себя Фёдор, проезжая в короткой, но желанной тени, отбрасываемой грядою источенных ветром скал, выпиравших из осыпей, как стены полуразрушенной крепости на валу.

Чуга ехал немного позади Коломина, уступая тому место вождя — в пустыне помор был новичком. Китаец с немцем плелись сзади, клюя носом и сильно раскачиваясь — спали прямо в сёдлах.

Савва свернул в узкий каньон, чьё дно было устлано песком и завалено глыбами камня. Осторожно шагая, лошади пробирались по ущелью, от крутых стен которого наплывал жар. На узкой тропинке не было свежих следов, кроме отпечатков копыт барана‑толсторога.

Солнце поднялось уже высоко, зной усиливался. В медном небе не было ни облачка, а от раскалённой земли восходило марево. Кони ступали тяжко, истомлённо, в мёртвой тишине. Далеко на юге смерч закручивал пыль и песок.