Про держание спины я уже хорошо знал, прошлый раз у меня было чувство, что с поля не смогу даже уйти и придется уползать. Но похоже я неплохой ученик, так как сегодня у меня неожиданно стало что-то получаться.

Конечно я еще не специалист, но на мой дилетантский взгляд после обеда в полевых условиях дело на господской запашке успешно двинулось к окончанию работ.

Мужики заметно повеселели, а бабоньки даже затянули какую-то веселую песню. Слов разобрать не мог, вжиканье кос кругом их заглушало, но мотив слышен был ясно.

— Хорошо, барин, в этом годе мы уборку начали и как идет любо-дорого. Никогда так рано господский клин не заканчивали, — поделился со мной один из мужиков во время короткого перерыва. — Вам хорошо и мужику лишний день, а то и два на уборку будет.

Мужик сложил ладонь козырьком и посмотрел куда-то вдаль.

— Дожди думаю могут зайти на пару, а то и тройку дней. А у нас запас есть. Сидор Матвеевич говорил, что возможно можно будет и мужицких наделов снопы на барское гумно возить. Ежели разрешите, то деревня точно с хлебушком будет и не придется лебеду есть.

— А что приходилось лебеду есть? — спросил я. У меня в голове не укладывалось, как в деревне может быть голод. Неужели всё может быть так плохо.

— Приходилось, барин, и не раз.

Продолжать разговор на эту скользкую тему желания не было. С молодым барином мои крепостные похоже пока не боятся вести более менее откровенные разговоры.

Но на дворе сейчас 1840 год, вроде бы нынешние времена Николая Первого, которого если я помню правильно называли Палкиным, свободными не назовешь. Наверное самые махровые времена крепостничества. И существующие сословные ограничения и различия вещи очень серьёзные.

Поэтому надо ухо держать востро и не переходить некоторые, как любят говорить в покинутых мною временах, «красные» линии.

Вот выкарабкаюсь из дурно пахнущей субстанции, в которой оказался благодаря воровству господина Макарова, тогда и можно будет позволять себе изображать из себя либерала и вести скользкие разговоры.

Наш ряд косарей стоял на последних десятинах моего клина и первые в ряду косари уже начали победно поднимать литовки в знак окончания своего тяжелого труда, как сзади, где бабы увязывали снопы, сразу же укладывая их на телеги, раздался чей-то дикий вопль.

Я в этот момент уже был почти при последнем издыхании. Спина просто раскалывалась, руки я уже совершенно не чувствовал. В глазах всё начинало плыть и оставшиеся буквально три или четыре метра казались мне километрами.

Но раздавшийся сзади почти звериный вопль встряхнул меня. Сразу же прошла боль в пояснице, появилась сила в руках и резко просветлело в глазах.