— И на этом из воздуха делают деньги, — я пришел в себя и уже был способен говорить и думать.

— Да, ваш управляющий около четырех тысяч получил серебром. Если он поменял их по не три пятьдесят, а три шестдесят, то это сто рублей ассигнациями с тысячи.

— А какие колебания курса?

Лесоторговец усмехнулся.

— До объявления манифеста курс доходил до одного к четырем. Сейчас таких колебаний нет, но тридцать копеек с рубля иногда вполне реально.

Выйдя от лесоторговца, я невольно похвалили себя за установленный режим дня. На дворе всего час по полудню, а я уже сделал то полезное для зачем приехал в Калугу. И теперь могу с чистой совестью делать приступить к неприятной мне части поездке: обязательным представительным визитам.

Сказать, что мне были не рады, значит сделать комплименты. Единственный, кто проявил ко мне некоторый интерес был губернатор Николай Васильевич Жуковский, мужчина за пятьдесят, но уже страдающий болезнями сердца, которые были видны в его внешности: бледное, одутловатое лицо и характерные пальцы — характерные барабанные палочки, которые были у моего любимого препода.

Сын известного челябинского врача, он сам был известен в России тем, что будучи не давно оренбургским губернатором пресек огромные поборы с крестьян при сдаче рекрутов. обозревшие чиновники умудрялись обдирать несчастных на сотни рублей. Он же велел брат только деньги за бумагу и письмо, что составляло всего семь или восемь рублей.

Губернатор выслушал моё представление, задал мне дежурные вопросы о моих намерениях и мв оба довольные собой и собеседником рассталась.

Предводитель уездного дворянства Никита Кузьмич Омельяненко интереса ко мне не проявил, но вспомнил моих родителей и выразил сожаление что они умерли. Возможно, что он проявил и поинтересовался бы моими жизненными планами, но мне не показалось, что семидесятилетнему старику уже до себя-то дела нет, не то, что до какого-то вернувшегося в родные пенаты парижского хлыща.

А вот вице-губернатор, председатель палаты и прокурор молча выслушали мои представления и на этом мои визиты были закончены. в свою я даже не запомнил их лица, настолько они были мне тоже не приятны.

Калужского полицеймейстера на месте не оказалось, и этот факт меня нисколько не расстроил. Невзрачный полицейский чин, позевывая общавшийся со мной в канцелярии, позевывая записал меня в какой-то журнал и окинув меня оценивающим взглядом внезапно проснувшимся ищейки, подавил свою зевоту и сказал:

— Их высокоблагородию будет доложено.

На этом я свою официальную часть счел на этот раз вполне исчерпывающей т довольный собой отправился осматривать свой дом, раз уж я оказался в Калуге. Заезжать туда мне особо не хотелось, и только по одной причине: имя которой Аглая Дмитриевна.