Эри опустила голову. Выдавила:

— Да.

— Почему ты так решила?

— Потому что Тимофей. Он… — определение нашлось не сразу.

— Встревожился? — подсказала Елена Викторовна.

— Да. — Эри обрадовалась новому «взрослому» слову. Повторила: — Встревожился!

— Ты это услышала, так?

Эри кивнула.

— Ты решила, что Тимофей боится, что мы с Григорием Алексеевичем будем тебя ругать, и… что ты сделала?

— Зазвенела, — не сразу, чуть слышно пробормотала Эри. Ей стало жарко и неловко. До сих пор не приходилось обсуждать со взрослыми то, как она звенит.

Елена Викторовна приподняла брови:

— Что, прости?

— Зазвенела, — повторил вместо Эри Григорий Алексеевич. — Судя по всему, так она называет этот процесс. — Врач сел перед стулом Эри на корточки. — А можешь сейчас позвенеть?

Эри торопливо замотала головой.

— Мы не будем тебя ругать. — Григорий Алексеевич взял Эри за руку. — Позвени, пожалуйста. Так же, как в коридоре. Можешь?

— А точно ругать не будете?

— Точно. Обещаю.

«Я хорошая , — несмело звякнула Эри. Подождала, убедилась, что обещание Григорий Алексеевич держит, и повторила уже смелее: — Я хорошая! Очень-очень хорошая!»

С удовольствием увидела, как врач расплывается в теплой улыбке. И вздрогнула от ледяного тона Елены Викторовны:

— Ну, вот. Пожалуйста, наглядная демонстрация. Надеюсь, теперь у тебя сомнений не осталось?

— Вы сами просили, — пробурчала Эри.

— Конечно. — Елена Викторовна улыбнулась. Не по-настоящему, но все же. И тон сбавила. — Сейчас мы просили сами, не отрицаем. Но вот что, Эри. Видишь ли… Так делать нельзя.

Эри сдвинула тонкие, едва заметные брови:

— Что — нельзя?

— Звенеть, — мягко объяснила Елена Викторовна.

Эри, ища поддержки, повернулась к Григорию Алексеевичу. Тот грустно кивнул.

— Совсем нельзя? — обескураженно переспросила Эри, — никогда?

— Боюсь, что так, — отозвался врач. — Разве что мы сами тебя об этом попросим.

— А просто, самой — нельзя?

Григорий Алексеевич качнул головой:

— Нет.

— Нет, — эхом отозвалась Елена Викторовна.

— Почему⁈ — Эри вертела головой, глядя то на одного воспитателя, то на другого — ей все больше хотелось расплакаться.

С таким единодушием взрослых, без единой лазейки, сквозь которую светилась бы надежда — если очень хочется, то можно — девочке редко доводилось сталкиваться. Не плакала пока только оттого, что боялась пропустить ответ. — Почему⁈

— Видишь ли… Никто здесь, кроме тебя, звенеть не умеет. И слышать тоже.

Эри подумала и осторожно хихикнула. Кажется, у взрослых это называется «шутка». Ну, конечно, над ней шутят! Сейчас Григорий Алексеевич скажет что-нибудь смешное, и они вместе с ним и Еленой Викторовной будут долго хохотать.