— Он врет, — глядя на Олега, презрительно процедила Эри. — Он не следил за приборами. Сериал смотрел.
— Что-о⁈ — вскинулся Олег. — Да как ты…
— Тихо! — оборвал Григорий Алексеевич. — Олег. Ну-ка, посмотри на меня.
Толстяк с вызовом, ненавистно глянув на Эри, вскинул голову.
— Проверить, чем ты занимался, очень просто, — с нехорошей мягкостью проговорил Григорий Алексеевич, — нужно всего лишь открыть твой планшет и посмотреть вкладки. Ты готов их показать?
Олег побагровел. И в несколько секунд, под взглядом Григория Алексеевича, превратился из взрослого, оскорбленного в лучших чувствах мужчины в нашкодившего мальчишку.
Григорий Алексеевич покачал головой.
— Уходи, — брезгливо кивнул в сторону двери. — Тебе давно не десять лет. Тогда мне прибегнуть к крайним воспитательным мерам не позволяли, а сейчас, увы, уже поздно. Что выросло, то выросло… Убирайся.
Олег хватанул воздуха.
— Какая же ты дрянь! — выпалил в сторону Эри. И выскочил из клиники, громко хлопнув дверью.
А Эри уронила голову на руки и разрыдалась.
— Он ненавидит меня! — заливаясь слезами, выкрикивала она. — Меня все, все ненавидят!
Григорий Алексеевич долго ее успокаивал. Говорил, что Эри неправа и всё надумала. Ее ценят, любят, а Олег поступил мерзко. И, если он сам не поймет, что нужно извиниться, придется это объяснить. Переживать и плакать тут в любом случае не о чем.
Врач проводил Эри до комнаты — другие ребята жили в общих спальнях, а Эри, как старшей, выделили отдельное помещение. Когда-то она этим ужасно гордилась — пока не поняла, что ее просто-напросто отселили от остальных.
Заснуть Эри, как ни пыталась, не смогла. Решила, что надо вернуться в клинику — Григорий Алексеевич наверняка еще не спит, приспособит полуночницу к какому-нибудь делу. А может, поболтает с ней немного — единственный человек, с кем Эри могла себе позволить быть откровенной.
Но, подойдя к клинике, поняла, что Григорий Алексеевич не один. Из-за неплотно прикрытой двери доносился голос Елены Викторовны. Эмоции обоих Эри тоже слышала.
Когда-то она дала им обещание не слушать эмоции и честно старалась этого не делать. Но сейчас чувства этих, обычно сдержанных людей, кипели так, что Эри замерла у дверного косяка. А в следующий момент услышала свое имя.
— Эри плохо, Лена, — говорил Григорий Алексеевич. — Она мучается, пойми!
— И ты всерьез полагаешь, что, рассказав ей правду, облегчишь страдания?
Елена Викторовна говорила холодно, и Григорий Алексеевич, вероятно, принимал эту холодность за чистую монету. А Эри слышала другое: Елена Викторовна чего-то боится. И боится, что Григорий Алексеевич распознает за ее холодностью этот страх.