Мужчина хмуро кивнул. Он вообще оказался немногословным — высокий, широкоплечий, по-адаптски темнокожий, со светлыми глазами и горбатым носом. Прежде Эри никогда его не видела, но догадалась — это самый главный адапт. Тот, кого взрослые называли Рэдом. Упоминали они еще Германа и Кирилла. Но, насколько поняла Эри — а к разговорам взрослых о том, что творится наверху, в адаптском мире, стала прислушиваться не так давно — Герман обитал далеко от Бункера, во Владимире. А Кирилл пропал без вести около полугода назад.
Адапт молчал — но не для Эри. Для нее люди вообще не молчали. Они звучали, так Эри еще в раннем детстве придумала называть то, что слышала только она.
Люди звучали радостью, негодованием, страхом, сомнениями — каждый звук был непохож на другой, Эри различала все. В раннем детстве и не догадывалась, что никто, кроме нее, этих звуков не слышит, даже Елена Викторовна и Григорий Алексеевич.
Эри было лет пять, когда они вдвоем вытащили ее из мастерской, где занималась любимым делом — мешалась под ногами у Тимофея — и сказали, что с ней надо серьезно поговорить. Эри надулась от важности, пообещала Тимофею, что скоро вернется — с удивлением расслышав, что старый мастер не на шутку встревожен — и пошла вслед за ними. Подумав мимоходом, что Елена Викторовна и Григорий Алексеевич какие-то они странные, и ей это не нравится.
Эри на всякий случай зазвенела изо всех сил, внушая воспитателям, что она хорошая и ругаться на нее не надо. За что именно ее могли отругать, Эри не знала, но в глубине души догадывалась, что поводов достаточно.
Эри умела делать так, чтобы люди слышали, какая она чудесная девочка — ну разве можно такую ругать?.. Или как ей скучно и грустно — надо взять на ручки и пожалеть!.. И какая, вообще, ерунда — утащенные из столовой леденцы или спрятанные в спальне тапочки — Любовь Леонидовна их так забавно искала…
«Я хорошая! Я очень-очень хорошая! Меня не надо ругать!»
Сработало: Елена Викторовна тепло улыбнулась и на ходу потрепала Эри по волосам. А потом вдруг, словно одернув себя, резко выпрямилась и спрятала руку за спину.
— Вот! — словно обвинение, бросила она Григорию Алексеевичу — тот вовсю улыбался Эри. — Это именно то, о чем я говорю! Ты ведь тоже сейчас почувствовал необъяснимую симпатию?
Врач перестал улыбаться. Нахмурился. Вместо доброты, как и Елена, зазвенел напряжением.
— Хочешь сказать, что Эри это делает сознательно?
— До недавнего времени полагала, что она слишком наивна для этого. Но чем дальше, тем все более убеждаюсь: да. Совершенно сознательно.