— А сколько человек может без воды прожить? — глядя на захлопнувшуюся дверь, спросил в пространство Джек.
— Около трех суток. — В горле пересохло, Кирилл закашлялся. — Надеюсь, они хоть что-то предпримут.
— Угу. Пристрелят, чтоб не мучились. — Джек повалился на кровать.
Надежды Кирилла не оправдались. Следующие сутки к ним по-прежнему никто не заходил. Пленникам не принесли ни еды, ни питья.
— Сдохнем нахер, — резюмировал Джек, — а им до звезды. Поди, даже закапывать не станут — перемелют на удобрение и разбросают под яблонькой. Во славу Матери Доброты. — Он длинно выругался.
— Значит, голодовка — не выход. — Кирилл разговаривал с трудом. Пересохшие губы едва разлеплялись.
— Где тут выход, я тебе покажу. — Глаза Джека нехорошо сверкнули. — Дай только до лопаты добраться.
На следующую ночь от принесенного завтрака пленники не отказались. У Кирилла уже не было сил на то, чтобы выхватить из рук Ангелины кувшин с водой, иначе непременно бы так и сделал. Он с трудом заставил себя сесть.
Слова Ангелины:
— Мать Доброты ждет вас, — долетели будто издалека.
Скидок на изнуренность пленников двухдневной жаждой и голодом адепты Матери Доброты не сделали. Кирилла и Джека ждала все та же канава — не прибавившая за время их отсутствия и сантиметра.
— Ну, погодите, твари, — прошипел сквозь зубы Джек, получив из рук равнодушного надсмотрщика лопату, — дайте оклематься.
Через трое суток Джек счел себя и Кирилла «оклемавшимися». Вечером, когда их снова выгнали на «служение» и выдали лопаты, приставил свою к шее надсмотрщика. Пообещал:
— Дернешься — позвонки перешибу. Была б лопата поострее — горло бы вскрыл, но тебе и того, что есть, хватит. Веди к Шаману.
Именно тогда они увидели Шамана, в первый и единственный раз после возвращения.
Он стоял на крыльце своего дома — должно быть, о бунте пленников уже знал. На лицо надвинут капюшон, руки скрещены на груди. Рядом, в полушаге позади, застыла Ангелина — сопровождавшая Шамана везде и всегда, неизменно, будто тень.
— Чего ты хочешь? — Шаман обращался к Кириллу, Джека, держащего в захвате заложника, словно и не видел.
— Отпусти нас. Иначе твой человек погибнет.
— Пусть погибает. — Кириллу показалось, что в мягком голосе Шамана прозвучали нотки недоумения — стоило его беспокоить из-за такого пустяка. — Все мы когда-нибудь умрем. И те из нас, что вели праведную жизнь, попадут в чертоги Матери Доброты. Они не будут знать ни горя, ни страданий, ни тяжелой работы… Мать Доброты ждет тебя, — повысив голос, прокричал он глухому надсмотрщику, — ты готов предстать перед ней?