Он обнял ее, и она улыбнулась сквозь слезы.

– Прости меня, – шептала она. – Прости. Ты меня любишь, а большего мне знать и не нужно. Остальное не важно. Ты не обязан рассказывать мне про маму. Или про пистолет…

Она почувствовала, как его тело застыло в ее объятиях, и прошептала в самое ухо:

– Я видела пистолет, но я не хочу ничего знать. Ничего, слышишь?

Он осторожно высвободился из ее рук:

– Я устал, Ева, но выхода нет. Теперь уже нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты должна узнать, кто я.

– Но я знаю, кто ты, любимый.

– Ты не знаешь, чем я занимаюсь.

– Я не знаю, нужно ли мне это знать.

– Нужно. – Он взял у нее коробку и вынул оттуда цепочку. – Я занимаюсь вот этим. – Луч утреннего солнца сквозь кухонное окно попал на бриллиант в форме звезды, и камень игриво подмигнул. – И этим.

Он достал из кармана пиджака тот самый пистолет. Но теперь ствол был длиннее – из-за черной металлической шишки, навинченной на дуло.

Ева Марванова не так много знала об оружии, но знала, что это – глушитель. По-английски он метко называется «silencer» [16] .

Харри проснулся от телефонного звонка. Во рту словно был кляп. Он поскреб нёбо сухим, словно черствый хлеб, языком. Электронные часы на ночном столике показывали десять часов семнадцать минут. В голове мелькнули обрывки каких-то образов, воспоминаний. Он вышел в гостиную. Телефон звонил уже шестой раз.

Он поднял трубку:

– Харри. Говорите.

– Я хотела извиниться. – Этот голос он всегда с трепетом ждал услышать в телефонной трубке.

– Ракель?

– Это твоя работа, – продолжала она. – За это мне нельзя на тебя злиться. Я просто устала.

Харри сел на стул. Из путаницы полузабытых снов что-то пыталось прорваться наружу.

– Тебе можно на меня злиться, – сказал он.

– Ты полицейский. Кто-то должен о нас заботиться.

– Я не про работу, – объяснил Харри.

Она не ответила. Он ждал.

– Я по тебе скучаю, – вдруг всхлипнула она.

– Ты скучаешь по тому, кого хотела во мне видеть, – возразил он. – А я, напротив, скучаю…

– Пока, – резко произнесла она. Словно песня оборвалась на середине мелодии.

Харри сидел и смотрел на телефон. Настроение было одновременно приподнятым и подавленным. Остаток ночного сна в последний раз попытался всплыть на поверхность сознания, но ударился о корку льда, которая с каждой секундой становилась все толще. Поискав на столе сигареты, он нашел только окурок в пепельнице. Язык по-прежнему почти ничего не чувствовал. По его нечеткой речи Ракель, наверное, решила, что он снова напился. Что, в общем-то, недалеко от истины, разве что отрава теперь другая.

Вернувшись в спальню, он снова взглянул на часы. Давно пора на работу. Что-то…