Он вернулся в спальню, сел на кровати, скрестив ноги, и стал смотреть на пентаграмму. В какое-то мгновение она начала плясать, размываясь. Он закрыл глаза. Главное – сфокусировать взгляд.

На рассвете Харри словно не было. То есть он все слышал и видел, но в то же время спал. Проснулся он оттого, что на лестницу перед дверью шлепнулся свежий выпуск «Афтенпостен». Он снова посмотрел на пентаграмму. Она больше не плясала.

Ничто больше не плясало – все встало на свои места. Харри увидел общую картину.

На этой картине был беспомощный мужчина в безнадежном поиске истинного чувства. Наивный идиот, который верит в то, что на свете существует любовь, существуют те, кто любит, существуют вопросы и ответы. На этой картине был Харри Холе. В припадке ярости он стукнулся лбом в самую середину звезды на стене. Из глаз брызнули искры, и он беспомощно осел на постель. Взгляд упал на часы: без пяти шесть. Пододеяльник казался обжигающим и был насквозь мокрым.

Потом кто-то словно нажал на выключатель – и Харри вырубился.

Она налила ему кофе. Он пробормотал «Danke», продолжая листать номер «Обсервера», купленный, как обычно, в гостинице на углу улицы вместе со свежими круассанами, которые выпекал местный кондитер Глинка. Она никогда не была за границей (разве что в Словакии – какая ж это заграница!), но он уверял, что теперь Прага ни в чем не уступает другим европейским мегаполисам. Когда-то ей хотелось путешествовать. До того как они встретились, в нее влюбился один американский предприниматель, приехавший в Чехию по делам. Ее сняли ему в подарок пражские коллеги по фармацевтической промышленности. Американец оказался милым, невинным толстячком, который обещал ей все на свете, если только она уедет с ним в Лос-Анджелес. Разумеется, она согласилась. Но стоило рассказать об этом Томасу – ее сводному брату и сутенеру, – как тот направился прямиком в номер к американцу и пригрозил ножом. На следующий день предприниматель съехал, и она больше никогда его не видела. А четыре дня спустя, когда она сидела и, переживая, пила вино в баре на Вацлавской площади, появился другой человек. Из глубины зала он наблюдал, как она отшивает одного за другим приставучих мужчин. «Именно тогда я в тебя и влюбился», – всегда говорил он. Не из-за того, что она нравилась другим, а из-за того постоянства, с которым она отвергала их заигрывания, из-за неподдельной чистоты и непорочности. Он говорил, что и сейчас остались люди, которые это ценят.

В тот раз она разрешила ему угостить ее вином, поблагодарила и пошла домой одна.