Перец посмотрел на шкаф. Так смотрят на девятый этаж, когда лифт сломан.
— Ладно. Тогда за подушку.
Кот моргнул и остался на месте.
Я сел на край кровати. Рядом стоял таз, на краю лежала мокрая тряпка, возле неё — пустая консервная банка. По жанру полагались свечи, круг мелом и слово силы. Слово у меня было. Всё остальное заменял таз.
Ладонь легла на грудь. Под пальцами тепло собиралось в сонный тяжёлый комок.
— Проснись, — сказал я тихо.
Метка раскрылась теплом, коротко потянуло под рёбрами, и на клеёнке набухла лужа.
С полминуты лужа подрагивала по краю, словно раздумывала, стоит ли выходить целиком. Перец подобрал лапы и не сводил с лужи глаз. Я ждал рыка, вспышки, броска. Лужа медленно собралась к середине, приподнялась и стала комком размером с большую кастрюлю.
Дневная тварь была цвета мокрого бетона, тяжёлая, со злым ядром в глубине. Ночная просвечивала, как медуза на мелководье. На месте ядра сонно тлел огонёк, спокойный, как ночник в детской. Свет просачивался через толщу и терялся у самого края. Края вытягивались, втягивались обратно, пробовали воздух. От комка шло слабое тепло и пахло прелой листвой.
Перец вытянул шею. Я подвинул к комку банку. Он вытянул тонкий край, тронул металл и отдёрнулся от холода. Банка осталась целой. Днём он съел бы её вместе с моей рукой. Комок подумал всем телом, подполз, привалился к банке боком и потянулся дальше, к моей ноге. Я поднял ногу с пола.
— Стоп.
Комок замер. Огонёк качнулся внутри и тоже замер. Он ждал, как вода у преграды, пока ему покажут дорогу. Я опустил ногу обратно на пол.
— Ко мне. По клеёнке.
Он пополз медленно и серьёзно, с достоинством улитки на службе. По дороге собрал две пылинки и хлебную крошку, втянул крошку внутрь и стал на градус довольнее. У ноги он сам остановился в ладони от меня.
Оставалось выяснить, что в нём сохранилось от дневной твари. Я положил перед ним куриную ножку, оставшуюся с ужина. Он обволок её, и мясо исчезло почти сразу. С костью он возился долго: огонёк тускнел, комок то сжимался вокруг неё, то распускался. Из меня слабо, но потянуло энергию, и кость всё-таки растворилась. Значит, мог, только не сразу и не даром.
Я поднёс тыльную сторону ладони на палец от прозрачного края. Огонёк качнулся ближе. Комок потянулся к коже и на миг сгустился. Край тронул запястье, тёплый и лёгкий, как кошачий нос, подержался секунду и втянулся.
— Сидеть, — сказал я.
Он расплылся лужей, собрал верхушку бугорком и застыл. Бугорок вышел кривой, мокрый и старательный, как первая буква в прописи. Меня, дурака, это тронуло. Днём он гонял меня по руслу всей своей тонной. Сейчас делал бугорок, чтобы я не сердился.