Мимо очереди, в обход турникетов, через ворота для техники прошли двое Истов — в потёртой броне, с пустыми носилками и грязью до пояса. Разговаривали они буднично, как про погоду:
— ...говорю же, страховщик упёрся: шлем-то целый. А что голова в шлеме уже не при делах — это, говорит, не гарантийный случай.
— Заплатят?
— Половину. Вторую — вдове, если дойдёт очередь.
Очередь кандидатов проводила их взглядами и стала заметно тише, но никто не ушёл.
За мной пристроились двое парней с одинаковыми спортивными сумками. Через минуту я узнал о себе много нового.
— ...в Рабочей слободе, говорят, какой-то приезжий нулевой отличился.
— И что?
— Троих положил, а кот у него, говорят, бойцовой породы.
Перец в переноске даже ухом не повёл. Слава его не волновала.
Парень передо мной, на голову выше, обернулся на этот разговор, посмотрел на переноску, потом на меня.
— Это про тебя?
— Про кота. Я прохожу приложением.
— Мирон, — сказал он.
— Кирилл.
— Нулевой?
Я кивнул.
— Смело.
— Сам-то чего в очереди? Пропуск вон на шнурке.
— Сестра поступает. Я тут третий месяц — из меня дешёвый путеводитель.
Сестра — серьёзная девица лет шестнадцати на вид — держала файлы с документами так, будто это она его привела.
Очередь двигалась быстро. Перед нами парня отправили за оригиналом справки: фотография на телефоне не подошла. Сестра Мирона прошла без единого вопроса — документы лежали по прозрачным файлам, разложенные с таким тщанием, будто к этой очереди её готовили всю жизнь.
За пять человек до стойки у меня за спиной образовался кандидат в гербовой куртке — крупный, скучающий, с кофром на плече и той разновидностью лица, которой всегда тесно в очереди. Слово «нулевой» он услышал раньше, чем встал за мной.
Перец повернул голову за секунду до того, как кофр «случайно» поехал с чужого плеча — углом мне в спину, с хорошим замахом на неловкость.
Я наклонился поправить ремень переноски.
Кофр прошёл там, где только что была моя лопатка, потянул хозяина за собой, и гербовому пришлось ловить своё имущество коленом, локтем и остатками достоинства. В очереди кто-то тихо хмыкнул.
— Тяжёлый? — сочувственно спросил я, выпрямляясь.
— Ремень скользкий, — сказал гербовый.
— Бывает.
До самой стойки он стоял тихо.
За стойкой у турникетов сидел старший сержант с нашивкой «КУЛАКОВ» — квадратный, спокойный, с лицом человека, который отучился удивляться ещё при прошлом начальнике. Когда подошла моя очередь, Перец просунул лапу сквозь сетку и положил её на край стойки.
Кулаков посмотрел на лапу, потом на меня.
— Документы. Животное в корпус нельзя.