Но после краткого размышления девушка все-таки решила не рисковать. На Пустошах всем было наплевать на веру соседей, редкие церковники ограничивались проповедями, а за все время пребывания Хель ни разу не спросили, во что она верит. Однако Шарлей только что, буквально на днях пришел из внешнего мира, кто знает, не шокирует ли его такой вызывающе дилетантский вопрос и во что это выльется…

— Я свою часть договора выполнил, — напомнил бретер, испытующе глядя на собеседницу. Прозвучало это как-то особенно… Со смыслом. Так, будто вопросы договоров и ответственности для Шарлея имели особое значение.

Логично, подумала Елена. Человек, который зарабатывает на смерти, должен быть очень щепетилен в теме взаимных обязательств.

— Мне рассказывали, что началось все после… бедствия, — начала она, стараясь подражать Шарлею, излагая столь же неторопливо и методично. И сразу же поняла, что начало неправильное. Ведь на самом деле…

На самом деле началось все намного, намного раньше.

Крайняя северная часть Ойкумены, увенчанная длинным заливом, оказалась освоена позже всех остальных частей материка. Люди долго искали проход через горные преграды, однако поиски того стоили. По легендам, для первопроходцев открылась равнина, на которой разве что медовых рек с творожными берегами не было. Все остальное имелось в изобилии, а залив обеспечил удобное сообщение с метрополией, замкнув окончательно единое кольцо морской торговли вокруг всего континента.

За такую землю нельзя было не воевать, и за нее немедленно начали воевать, хотя непонятно, как это получалось в рамках единой Империи. Так или иначе, равнины заслужили репутацию места, где щедрые урожаи политы не водой, а кровью. А затем случился Катаклизм. И опять же если верить легендам, эпицентр вселенской катастрофы расположился именно здесь. Поэтому, если в Ойкумене «просто» исчезла магия (точнее ее сила единомоментно упала до исчезающе малого уровня) и прошла серия трансмутаций животного мира, то на северных равнинах катастрофа отразилась физически, до ужаса материально.

Грандиозные пожары испепелили знаменитые лесные массивы, которые поставляли лучшее дерево для строительства кораблей. Несколько дождливых лет подряд смыли в реки и океан большую часть плодородной почвы. Равнины превратились в пустошь, где не прививалась большая часть континентальной флоры и вместо полутора десятков разновидностей пшеницы отныне рос только один злак, вроде проса, питательный, но абсолютно лишенный вкуса.

То была лишь одна часть беды. Другая же заключалась в том, что Пустоши «фонили» как воронка ядерного взрыва, только не радиацией. Остаточный уровень магической энергии был выше, чем во всей остальной Ойкумене, но эта магия оказалась отравлена. Она вызывала к жизни стойкие формы чудовищной жизни и меняла саму природу окружающего мира. Только здесь и нигде больше можно было попасть под «злое солнце», разбередить колонию гигантских шершней, чей яд разъедал стекло, попасть в когти одичавших мяуров-людоедов, именуемых тагуарами. Злая, отравленная магия сделала невозможным судоходство в заливе и прилегающих районах — трансмутировавшие моллюски-древоточцы пожирали дерево с такой скоростью, что среди корабельных команд появилась особая специальность. В опасных районах самый чуткий «слухач» днями напролет ходил по трюму со слуховой трубкой и ежечасно проверял — нет ли характерного хруста, не заражено ли судно.