— Опять подходец? — покачал головой брат.
— И што? Не свои дела решаю, а в пользу дяди Фимы и буров!
— Эт как? — удивился Чиж.
— Так… сложный дяди Фимин схематоз, когда можно просто продать медикаменты, а можно — подарить за благодарность. Преференции там какие… не знаю! С бурами почти всё решено, но хочет и нашему Красному Кресту.
— Хм…
— А вот и не хмыкай! — осерчал я, — Человек после той одесской забастовки, устроенной не им и даже толком не социалистами, а народной стихией, виноватым стал! На Туретчине он, канешно, не бедствует ни разочка, но до сих пор в Одессу даже и краешком заглянуть не могёт!
— На тщеславии? — понял Санька, — Прежде других к нему подошёл, к Карлу Августовичу?
— Ага! Через уважение, да и всё равно медикаменты через провизора пойдут. Пусть и хлопочет.
Выехали из города и пошли на рысях, поглядывая по сторонам. Аккурат перед шахтами затормозили, привести себя в порядок…
— Иии! — бабий визг ввинтился в уши болезненными свёрлами, следом — львиный рык, от которого лошади попятились, прядая ушами, а тело у меня разом ослабло и обмякло.
Винтовки из седельных кобур, преодолевая душевную немочь, и в галоп! Влетели на невысокий крутенький пригорочек, оскальзываясь на осыпающейся пылящей почве, и сразу перед глазами — картина!
Три лошади со спутанными ногами храпят, ржут перепугано, сбившись в кучу и дрожа всей кожей. Пятятся, вжимаются в колючий кустарник, мнут копытами выжженную солнцем траву, зовут на помощь хозяев…
Бьётся на земле чалая лошадь, придавив ногу всадника, а в круп ей вцепился молодой черногривый лев. Терзает, мешает встать животине и высвободить ногу всаднику, орущему от боли и пытающемуся слепо нашарить отброшенную в сторону винтовку, не отводя побелевших от ужаса глаз от опаснейшего хищника.
Второй, такой же молодой и черногривый, повалил наземь мужчину в сюртуке, но тот отбивается дулом ружья, всё не находя возможности выстрелить.
Чуть поодаль две молодые женщины — вцепились друг в дружку, визжат…
— Г-дах!
— Г-дах!
Выстрелы наши прозвучали едва ли не слитно, и оба — попали! Мой лев получил пулю в голову, и затих без единого движения, чудом не придавив отбивавшегося от него провизора.
Санькин конвульсивно дёрнулся несколько раз, и брат для верности всадил в него ещё одну пулю. Лошадь, заржав, высвободилась-таки из объятий царя зверей, и встала, дрожа всем телом на подгибающихся ногах.
Я стёк с седла…
… — как хорошо! — подшагнули сестрички милосердные, да вцепились с двух сторон — не оторвать! Да пережитое своё, с двух сторон — в уши! Отрывисто, бестолково, с подвизгиваньями бабьими, самыми што ни на есть простолюдинскими.