— Так к кому ты? — повторил чорт, стоящий уже не в одиночку, а такими же жиденятами, пусть некоторые из них совсем светленькие, почти даже и русские по виду. Ишь! Християн православных смущают! И ухи не надрать!
— К Пессе, — упаднически сказал Серафим, и пожевав губами, добавил для верности, — Израилевне. Знаете такую?
— А то! — кинул чорт.
— Так ето… — замялся мужик от неудобности и от тово, што спрашивать приходится не у взрослово человека, а щегла сопливово, да ещё и жидёнка, — а по батюшке ея как? Я понимаю, што она израилевна, но вы тута все такие, значица… израилевичи.
— Ой! — сказал чорт дискантом, и расхохотался. Завизжали смешливо и остальные жиденята, на што Серафим только насупился — ишь! Старшево чилавека обсмеивают! Жиды! Правильно про их батюшка говорил, чортово семя!
Обступив, жиденята повели ево проулочками и закоулочками, задавая всевозможные вопросы вразнобой, и дёргая то и дело то за рукав, то за полу зипуна. Мужик заопасался было за спрятанные в сапоге рупь с полтиной, но успокоился быстро — не… почуял бы! Иль нет? Всё ж жиды, а про них разное говорят!
Он так и пошёл, пытаясь то ли ощутить, то ли нащупать монеты в портянке. Выходило плохо, отчево он морщился со страдальческим видом християнсково мученика.
— Песса Израилевна!
— Тётя Песя!
Два жидёнка рванули наперегонки, вопя на редкость пронзительно и противно, как и положено чортовому племени. Ажно в ухах засвербело и захотелось потрясть головой, вытряхнув засевший там визг.
— До вас тут нищий какой-то приехал из России!
Услышав про нищево, крестьянин насупился — какой же он нищий⁈ Изба своя имеется, пусть даже и нижние венцы подгнили уже. Пора бы и менять, но где? Лес ихний, Сенцовский, он тощий, а казённый или ещё хуже — чужой, он ведь денег стоит!
Коровёнка… ну, старая, но доится ведь пока! И мерин… а⁈ Какой же он нищий? Вполне себе справный мужик! В сапогах!
— Тётя Песя…
— Песса Израилевна…
Загомонили жиденята в десяток глоток при виде выглянувшей с поверха второво етажа ладной бабы.
' — Ишь! — при виде спустившейся сверху жидовки Серафим сглотнул и резко вспомнил, што он вообще-то тово… мущщина! — гладкая…'
Взгляд ево прикипел к высокой груди, к широким колышущимся бёдрам при относительно тонком стане…
' — Ишь… — он непроизвольно облизнулся, и тут же одёрнул себя, — чортово семя! Всё бы им смущать честных християн! И на лицо… ничево так. Лупастая, канешно, да и нос… тово. Большеват. Но у Лушки Сидорихиной ничуть не меньше, а баба-то вполне себе… хе-хе! Глаза тожить… разве только тёмные больно…'