— Жить надоело⁈ — ору в самое ухо, перекрикивая вой шторма. Санька, мертвенно-бледный от пережитого ужаса, схватился за леера обеими руками, не обращая внимания на плащ, запарусивший за его спиной и никак не спасающий от хлещущей через палубу воды.
В кают-компании только зеленоватый штурман и несколько вялых матросов, отчаянно задымливающих помещение.
— Добрый день, господа, — приветливо поздоровался я на немецком, — чем нас сегодня будут кормить?
Покосившись на меня с ненавистью, штурман поздоровался сквозь зубы, и почти тут же из камбуза вывалился измученный кок, держа в охапке разнообразную полуготовую снедь. Сыр, галеты, ветчина и почему-то — абрикосовый джем. А! И масло!
— Вот… — сказал он со страдальческим видом, — сейчас ещё кофе…
— Безобразие, — возмутился я, отрезая на галету сыр и щедро намазывая поверх джемом, — пассажиры полуголодные! Ну никакого сервиса!
Прорычав што-то, штурман взглянул на меня так, што ещё чуть, и прожёг бы взглядом, и вылетел молча из кают-компании. Вернувшись через пару минут заметно посвежевшим и отсыревшим, он присосался к принесённому кофе, и тут же зашипел, обжёгшись. Снова взгляд на меня… в этот раз-то я причём⁈
— Сыру?
Покосился, но взял сыр, потом галету — что значит, опытный моряк! Понимает, што жрать — надо! Потому тошнит иль нет, а силы нужны. Ты не пассажир, и в каюте не отлежишься.
— Я шота не пойму, — прочавкал брат с набитым ртом, — почему все да, а мы нет? Мутит, но так-то не слишком, особенно когда рядышком никого не тошнит.
— Тренировки, — в отличии от нево, я сперва прожевал, запив сладченным и крепченным кофе, от которого слипались зубы, — этот, как его… вестибулярный аппарат! Мы с тобой когда на тренировках кувыркаемся, фляки делаем да на руках ходим, то вот оно и закалка!
— Иди ты! — восхитился брат, подвигая к себе банку с джемом, и покосившись на остальных, ковырявшихся в еде без особого аппетита, начал трескать прям оттуда, большой ложкой. Ну а галету — для заедки! А то жопа слипнется.
Наевшись, похлопал себя по пузу, проводив вздыхающего Саньку в каюту — к рвоте и тряпкам, а сам отправился в трюм, проведать Мишку и Котяру с близнецами, а заодно — всякой твари по паре, временно обитающих в утробе судна. Как-то оно само случилось, в Константинополе ещё, при пересадке на германский пароход, следующий в Южную Африку.
Груз… не знаю чего, но по контролируемому англами Суэцу они не пошли, и маршрут пролёг по самохудшему для моряков пути — вокруг Африки, через мыс Доброй Надежды. Ох, зря я не стал ждать и заторопил дядю Фиму… сто раз пожалел, и ведь времени на спешке ни разочка не выиграл!