— … явился? — дядюшка, надёжно уперевшись в утоптанную землю двора крепкими ногами в добротных юфтевых сапогах и сцепив руки перед собой, вперил в Мишку неласковый взгляд, не пуская в дом, — Никак нужны стали?
Надтреснутый баритон полон яда, раздражения и… глухой тоски, даже какой-то мольбы. Увы… по малолетству и застарелой обиде за родителей Мишка не готов к примирению.
— Обхожусь, — оскалил кипенно белые зубы подросток, — в подмастерья портняжные вышел, да не твоими заботами. Деда позови. Ну! Скажи — внука ему нашёл.
— Да ты… — дядюшка смерил ево взглядом, потом перевёл глаза на малыша. Судорога исказила заросшее бородой лицо… иль показалось?
Мужчина без лишних слов скрылся в доме, шуганув любопытствующих домашних, и парой минут спустя на крыльцо вышел ветхий старик в старообрядческой поддёвке, щурящийся подслеповато на внука.
— Дед, — колючий, кинжально щетинившийся подросток куда-то пропал, и старика обнял любящий внук, тяжело дышащий и смаргивающий слёзы.
— Я… вот, — отстранившись, — Мишка присел рядом с найдёнышем, — внука тебе нашёл, воспитывать. Со мной у тебя здоровски вышло, так вот решил ишшо воспитанника тебе найти.
— Как тебя зовут хоть? — спохватился подросток, наклонившись к малышу.
— Дармоед, — робко отозвался тот, глядя на нево через непролитые в глазах слёзы, — а ишшо Нахлебник.
И будто мороз от этих слов — до самых костей. А ребёнок застеснялся и заробел от внимания взрослых. Опаска в глазах, а ну как што не то сказал? Не так? И сжался.
— В приюте сказали, пока не запродали дядьке Никифору в нищую учёбу, што я Филипп, — выпалил он с облегчением и улыбнулся робко.
— Филиппок, значица, — старик неожиданно легко присёл перед малышом, — ну здравствуй, внучек.
— Дед? — распахнул тот глазёнки, — Де-да… я знал! Знал! Завсегда, што ты найдёшь меня!
Несколько коротеньких шажков, и ребёнок врезался в старика. Тонкие ручки обхватили старческую шею, и старик, чуть помедлив, обнял ево в ответ. Уткнувшись в седую бороду, мальчик ревел, несвязно обещая стать самым-самым, только штобы дед завсегда рядом! И столько счастья сиротского было в этих слезах…
Получасом позже в горнице собрались все домашние, и Мишка негромко, штобы не разбудить заснувшево на коленях у найденново деда Филипка, рассказывал сокращённую версию произошедшево.
— Дело богоугодное, — выслушав молча рассказ, перекрестился дядька после раздумчивого молчанья, придавив взглядом домашних, — выправим документы, и станет наша семья чуточку больше.
И будто гнёт тяжкий с плеч спал, даже и дышать легче стало. Разговор было пошёл живее, и казалось бы — вот он, повод примириться…