… это только кажется. Кто сам не хоронил близких, умерших от болезней или злой бескормицы по весне, никогда не поймёт…
Короткая молитва, проповедь, пение псалмов, и маленькое тело Клааса, зашитое в парусину, опускается на протянутые руки.
— Никогда, наверное, не привыкну, — вздрогнул Санька, заслышав шорох осыпаемой земли, отворачиваясь с прикушенной губой.
Не первая смерть после освобождения, и скорее всего, не последняя.
Первым умер старый Франс с вытекшим от побоев глазом, всё радующийся, што умирает свободным и просящим похоронить его непременно на солнечном пригорке.
Потом Стэйн укусила какая-то ядовитая членистоногая гадота, и хотя обычно от укусов этой гадоты не умирали, но женщине, ослабленной длительным недоеданием и болезнями, хватило.
Теперь вот четырёхлетний Клаас. В лагере ещё маялся животом, да так и не отошёл. Тяжело уходил, долго, искричался весь, а под самый конец — исхрипелся. Так вот…
— Я тут подумал, — начал Санька после ужина, да и замолчал, отвлёкшись на мысли.
— Ну?
— Ась⁈ А… о маскировке подумал, — брат подбросил дровишек в костёр, и пламя, затрещав искристо, начало облизывать смолистую толстую ветку, — У бриттов вон, поначалу все в красных мундирах были, а сейчас шалишь! В хаки переодеваются от бурских глаз, прицеливание штоб затруднить, да и так — не высмотришь уже колонну издалека.
— Ну и… — он взглянул на меня остро, — я тут за небо подумал. Эта… летадла твоя, она грязно-белая, так што сразу и не заметишь.
— Точнее, — он захмыкал весело, щуря глаза от дыма, — даже если глаза заметят, мозги не поверят.
— Ага, — весело отозвался Мишка, — люди не летают, и точка!
— Вот! — Санька вздел указательный перст, снисходительно кивнув Пономарёнку с видом гимназического учителя, и некоторое время они весело пихались, сталкивая друг дружку с брёвнышка, — О чём это я? А… И если немножечко помочь, раскраской… а? Контуры разлохматить, например — одни белее, другие серее. Штоб не треугольник твоей летадлы в небе виднелся, а такое себе… облачко рваное. Для обману глаз.
— Тогда и мне што-то шить надо.
— Угу… угу, — ещё раз повторил Мишка, меряя меня взглядом, — сейчас и начну.
— Охота тебе глаза трудить у костра!
— Охота или нет, — рассудительно отозвался брат, — а надо. Сам постоянно примочки к глазам после каждого полёта прикладываешь, а тут — тьфу! Тебе ж, по сути, два мешка балахонисто сшить, делов-то!
— Пойду баб озадачу, — поднялся Санька, — они тутейшие, наверняка ведь красят ткани, не могут не знать нужных трав.
Поутру подошёл ко мне папаша, выбранный в капитаны каравана, как местный и имеющий соответствующий опыт. Взгляд такой себе… между виноватым и задиристым. Когда человек осознаёт, што не прав, но и виноватым себя не считает, и как бы выпячивает, што если бы вдруг ещё — так же поступил бы!