— Конечно есть, ваша светлость, — господин Охоткин дернул плечами и развел руки. — Ваши имения теперь ни за какие долги не заберут. Поэтому кредиторы побесятся, а потом начнут с вами договариваться по-хорошему. Свои дома вы можете продать. Оставьте один этот дом, а остальные продайте. Я думаю в итоге останется только долг в Заемном банке, где-то миллиона два ассигнациями. Там все заложено конечно основательно, по максимуму, на двадцать лет под пять процентов годовых. Это ежегодно платить сто тысяч процентов и столько же погашение долга. Наведете порядок в своих имениях, выгоните всех воров управляющих. Начнете считать деньги и постепенно всё наладиться.

То, что говорил господин Охоткин, подтверждало мои мысли, но я хотел не просто выпутаться из долгов. В моих планах было еще и начать быстро зарабатывать деньги, причем много.

— Сергей Петрович, я хочу вам предложить остаться служить мне. Но сразу же говорю, что это будет очень сложно, — я вопросительно посмотрел на собеседника. Он у меня стал вызывать большое доверие, когда через несколько дней совместной работы у него сменилось выражение глаз. Они стали добрыми и вызывающими доверие.

— Я служу у Александра Христофоровича, но если вы попросите его о такой услуги, отпустить меня, думаю он вам не откажет. Только напишите письмо прямо сейчас, а я отвезу. Вам лично к нему ездить не надо. Не будите лихо, пока тихо.

Легко сказать напишите, вот как раз что я не умел, так это писать. Нет писать я конечно умел, например карандашами. Но нормальные и приличные люди сейчас пишут перьями и чернилами. С чернилами я конечно быстро справился, в каких-то самых нижних подвалах подсознания проснулся навык начальных классов. Когда я пошел с первый класс, мы писали обычными перьевыми ручками и у нас были чернильницы-непроливайки.

А вот чем писать, это проблема. Писали еще в основном гусиными перьями. Господин Охоткин скорее всего верно подметил одну из черт характера покойного родителя, покрасоваться. Поэтому новомодные металлические перья для письма естественно были, но для меня что они, что гусиные — одна малина.

Как только я осознал эту проблему, то сразу же начал тренироваться в письме этими орудиями пыток и за три дня научился прилично ими писать. Параллельно я прочитал несколько книг и учебников, которые были в моем личном учебном кабинете и более менее разобрался с орфографией и прочими премудростями русского языка начала 19-ого века.

Поэтому я сел за стол и не без дрожи в душе, написал письмо Бенкендорфу. Промокнув написанное, я протянул лист Сергею Петровичу.