— А чего, мы этого петуха в лавр не завернём?
— Дурень ты, Камил, — ответил старший. — Аристо — не урбанты, задерживать-судить не будут. Выпустят кишки, да в бездну выкинут. Оно нам надо?
— Так какой он аристо, если в каталажке⁈
— Ты барахло корабельное не видел? И морду его, придурок?
— Морды у всех могут быть, Граццо. А что корабельный — так сколько мы таких щекотали?
— Ему отдельное место дали. Рожа… чёрта с два ты такую рожу скорчишь, если среди аристо не рос. Может, он и бастардо…
Последнее, судя по читаному мною, было не «ублюдком» в прямом смысле слова, а обозначением отпрыска аристократического рода не владеющего магией.
— Вот, Граццо!
— А какая тебе разница, он тебя расцветёт или его родичи? В каталажку его урбанты сунули, но род-то заступится. Так что сиди и не жужжи, Камилл.
Через некоторое время уголовники угомонились и расползлись по нарам. И я прилёг — делать всё равно нечего. И даже довольно быстро заснул. А разбудил меня лязг двери, за которой стоял урбант в безликой форме… но при полной защите, не хуже чем у тех уродов, что меня в парке приняли.
— Поднимайтесь, вас ждут для беседы, — пророкотал он.
Я молча поднялся и последовал за полицаем: спину он мне подставлял бестрепетно, да и что с этой одоспешенной тушей можно сделать голыми руками? А главное: не «допрос», а беседа. Или я с терминами путаюсь?
Ответа я не нашёл, а через несколько переходов безликими коридорами провожатый встал сбоку от двери, пророкотал «Вам сюда». Вариантов «не ходить» не наблюдалось, так что я шагнул за отъехавшую в сторону дверь.
За дверью обнаружилось почти пустое, освещённое неярким светом помещение. Голые серые стены, слабый свет, льющийся с потолка, и стол, за которым сидел ожидающий меня тип. Что про него сказать? Мужчина лет сорока на вид, с короткой «военной» причёской, уже изрядно побитой сединой, мудро-добродушным выражением лица, единственной примечательной деталью которого оказались задорно подкрученные кончики недлинных усов. Одет в некое подобие мундира, но без богато-аляповатого шитья.
И смотрит на меня этак отечески-снисходительно, слова не говоря. Ни здрасте, ни присесть на табуретку, стоящую с «моей» стороны широкого стола, не предложил. Ну, для начала подождём, решил я. Вздохнул, подошёл к стене, опёрся о неё, прикрыл глаза. Через минуту тип не выдержал:
— Что же вы так неосмотрительно, синьор Бланко? Не успели получить гражданство третьего класса, а уже преступили закон славного Эрикса?
— Если это обвинение, незнакомец, то уточните, в нарушении каких именно законов сего славного аэрополиса меня обвиняют, — ответил я. — Если утверждение — то я его отрицаю. С моей точки зрения, никаких известных мне законов и установлений Эрикса я не нарушил.