— Я виделся с твоим отцом, — нарушает Бенджамин тишину, остановившись в нескольких шагах от роскошного дивана, на котором я сижу, и повернувшись в мою сторону всем телом. Смотрит так злобно, исподлобья, что аж тело дрожит. — Он сказал мне, что я должен беречь тебя. Хороших женщин нынче быстро разбирают. Это его слова, не мои. Знаешь, что я ответил ему? — молчу, ему не нужно слышать мой голос. — Я сказал, что ты здесь, как королева. Ходишь в лучших платьях, используешь лучшую косметику и ходишь к лучшим косметологам Луисвилла.

Королева. До чего же смешон. Я здесь совсем не как королева, точнее уж как птица, запертая в клетку, над которой издевается человек, отрывая время от времени по перу с прекрасных крыльев.

Я всегда была красива. Не было ни дня, когда я бы засомневалась в собственной внешности. И я всегда ненавидела эту красоту. Красоту, богатство, статус. Если бы у меня всего этого не было, я бы не сидела сейчас на этом диване, не боялась бы, что меня ударят.

— Ненавижу тебя, — пьяным голосом продолжает муж. — Так сильно ненавижу, что и сам начинаю бояться этой ненависти. Ты сводишь меня с ума, но вовсе не в том плане, в каком пишут это в тех тупых романах, которые ты читаешь. Ты сводишь меня с ума так сильно, что хочу убить тебя.

Он не первый раз говорит об убийстве. Наверное, если бы не грустная перспектива оказаться в тюрьме, лишившись остатков свободы, Бенджамин давно бы сделал это. Иногда хочется, чтобы сделал. Я устаю от этой неоправданной ненависти в мою сторону, она выматывает, заставляет ненавидеть собственную жизнь.

Бенджамин подходит ближе, садится сбоку от меня и, закинув ногу на ногу, смотрит. Я вижу его взгляд боковым зрением. Обычно он смотрит так, когда собирается сделать что-то гадкое. Не избить, нет. Что-то хуже. Проявить заинтересованность, попросить раздеться или что-то вроде того. Я не хочу этого. Я никогда не хочу его. Раньше секс был просто сексом, не было никаких эмоций, однако теперь, когда он поднимает на меня руку, это ощущается как изнасилование.

— Разденься для меня, — выпаливает Бенджамин. Его голос сочится сладостью, как начинающий гнить апельсин, вроде сладко, а вроде неприятно.

— Я не хочу, — тихо отвечаю ему, зажав вспотевшие ладони между бедрами.

Как бы мне хотелось позвонить сейчас папе и попросить его спасти меня. Стал бы он меня слушать? Мой отец всегда за выгоду, он тоже ищет для себя то, что поможет ему финансово вырасти и получить еще более уважаемый статус, но он меня относительно любит. Отнесется ли он нормально к тому, что мой собственный муж избивает меня? Моя мать твердит, что я сама виновата и, если пожалуюсь папе, мне будет еще хуже. Никак не возьму в толк, за что же, все-таки, она меня так ненавидит. Я ничего плохого не сделала, просто… родилась.