— Может, мне стоило обратиться в полицию, подать в суд — не знаю, сделать хоть что-то, а не убивать его собственными руками.

— Проблема денег в том, что они ценятся больше, чем человеческие жизни. С учетом состояния Баум и отношения твоих родителей к тебе, ты бы просто проиграла. Ты жалеешь, что он мертв?

— В том-то и дело, что нет. Думаю, именно это и пугает больше всего.

— Иди сюда, — он тянется ко мне и, вытянув ноги, помогает перелезть к нему на колени. — Просто будь здесь, со мной.

Обняв его за плечи, утыкаюсь ему в шею, давая себе возможность поплакать и пострадать. Я не способна больше говорить об этом, да и, если честно, мне в целом не хочется разговаривать. Правда высушила меня досуха, сделала немой. Я даже больше не рыдаю, слезы остановились, все замерло.

Оуэн так спокойно отреагировал на мою тайну, даже посчитал мои действия нормой. Наверное, какую-нибудь другую девушку, более адекватную, это бы взволновало, но я не ощущаю ничего, кроме благодарности. Мы оба абсолютно точно ненормальные, возможно, именно поэтому нас так тянет друг к другу.

Он поглаживает меня по спине, целует в плечо, потом в нос и губы, говорит, какая я красивая, милая и добрая, какой я хороший человек. Эти слова выходят из него так тихо и сладко, что обнимаю его сильнее, прижимаясь всем телом. Кажется, я обрела свой новым дом, здесь, в его руках, объятиях и поцелуях.

Кажется, мы поднимаемся через целую вечность, когда ветер становится слишком сильным, а на нас не остается живого места от комаров. Сложив плед, он кидает его себе на плечо и вновь подхватывает меня на руку, унося нас в виллу.

Я позволяю ему помыть меня в душе, уложить в постель, расцеловать все мое тело. Эта ночь отличается от всех прошлых, никакой звериной страсти, Оуэн двигается во мне так медленно и осторожно, даже когда я тихо требую большего. Останавливается, чтобы еще раз поклониться моему телу, расцеловать каждую родинку при свете настольной лампы.

В эту ночь я осознаю, что люблю его. То есть, по-настоящему люблю. Это не симпатия, не влюбленность и не жажда тела, это нечто большее. Не знаю, когда именно все началось, но понять смогла только сейчас. От этих мыслей я вновь плачу, а Оуэн осторожно слизывает дорожки моих слез кончиком своего языка.

Не помню, как мы уснули, но утром я просыпаюсь полностью разбитой. Это даже приуменьшение. Я не чувствую собственное тело, его ломит, мне холодно, хотя на улице стоит яркое и безумно жаркое солнце. Не знаю, как умудрилась заболеть, но, открыв глаза раньше Оуэна, скидываю тяжелые ноги с постели, тихо направляясь к кофейнику.