— Расскажи мне, каково это? Подробнее. Каково спасать жизни?

— Я не хирург, — хмыкаю, — меня нельзя назвать тем, кто спасает жизни.

— Порой моральные болезни угроза жизни намного более серьезная, чем физические. Или я не права?

Я киваю.

— Права, очень права, но все же мне тяжело говорить о себе, как о человеке, который борется за жизнь пациента. Но если говорить подробнее о том, каково это, то, наверное, первое слово, которое придет мне на ум, это «тяжело». Когда приходит особо тяжелый пациент с последней стадией депрессии, до которого почти невозможно достучаться, становится страшно. Ты боишься, что не сможешь помочь ему. В такие моменты у меня почти всегда дрожат руки, когда выписываю направление на госпитализацию в психбольницу. Врачи тоже чувствуют, боятся и переживают, и, быть может, это самое хреновое.

— Ты не думал оставить это дело? — она большим пальцем поглаживает мои костяшки, и я на секунду прикрываю глаза оттого, как это приятно. Не хочу, чтобы она останавливалась, желаю еще большего контакта.

— Сейчас нет. Кто я без всех этих пациентов? Я не могу оставить их, они нуждаются во мне, очень. Да и я нуждаюсь в них. Они подпитка.

— Подпитка?

— Да. Я становлюсь человеком, когда мы вместе обсуждаем их проблемы, когда они заставляют меня думать над их проблемами, жить и дышать вместе с ними. — Я вскидываю руку, показывая ее бок, на котором выбито одно из моих тату, и произношу эту фразу: —Cogito, ergo sum ( лат. — «Я мыслю, значит, я существую» Рене Декарт ). Все просто. Каждый человек находит то, что ему по душе. Я нашел. Это психиатрия. Но мне многому предстоит научиться, потому что, что бы там ни говорили в интернете, мне далеко до идеального врача.

Мишель хватает меня за запястье, поворачивает руку и пальцем обводит каждое слово моего тату. Кисть такая тоненькая и маленькая на моем фоне, я бы мог запросто сломать ее, стоит надавить сильнее.

— В какой момент ты решил набить себе такое количество тату? — интересуется девушка, не отрывая взгляда от надписи.

— История до смешного банальная. Когда мать покончила с собой и я достиг возраста, для которого нет необходимости запрашивать разрешение родителей, начал бить себе тату. Это было больно, но с каждым эскизом, с каждым узором, боли становилось все меньше и меньше. В какой-то момент у меня стал слабый болевой порог, и я прекратил это дело.

— Ты хотел боли?

— Да, — тихо отвечаю я, это не самая желанная тема для меня, но я хочу, чтобы Миша узнала меня лучше, узнала, что я могу быть искренним с ней, отплатить ей доверием за доверие. — Я хотел понять, что мама чувствовала, когда… когда делала с собой все те ужасы ножом, но не хватило духу навредить себе, поэтому я решил, что игла лучшая альтернатива.