— Значит, будешь приходить, — заключила мама.
Остальные котлеты она сложила в стеклянную банку, закрутила крышку до скрипа и поставила к сумке, чтобы я их на смену взял.
Мама вымыла руки, ушла в комнату, где весь вечер бормотал телевизор, и вернулась с отцовской вазой. Несла она её обеими руками и поставила на стол, рядом с мясорубкой. Высокая, хрустальная, вся в косых гранях — этот узор зовут «мельницей», — а под самым краем гладкий поясок в два пальца. Ваза пришла к нам в девяносто девятом, вместе со всем нашим хрусталём, вместо отцовской зарплаты.
Мама взяла с крючка кухонное полотенце, села напротив и стала протирать вазу, хотя на ней не было ни пылинки.
— Ты в ту ночь сказал, — начала она. — В зале, про бирки. Тамара Павловна, прежняя хозяйка магазина…
И замолчала. Полотенце пошло по второму кругу.
Посмотреть эту вазу как следует я собирался с ноября, с того самого дня, как у меня открылся «След». Собирался и всё откладывал. Боялся, если честно, не найти на ней отцовских рук. А теперь мама сама поставила вазу передо мной и никак не могла начать, а расспросами я бы её только спугнул. Я посмотрел на вазу «Следом».
Хрусталь мешал. Руки на гранях «мельницы» дробились, как свет, и сколько я ни вглядывался, от ладони оставались одни блики, ни одного целого пальца. Целиком они ложились только на гладкий поясок. А стекло было прозрачное, и старые руки лежали в нём глубже, будто вмёрзли, а свежие — у самой поверхности.
Больше всех на пояске было маминых, свежих и плотных.
А у края, сверху, вазу брала мужская правая рука, когда снимала её с полки или переставляла. За годы таких касаний набралось много, одно глубже другого. Вдоль ногтя на среднем пальце шла борозда.
Ноготь этот я знал. Маленьким я думал, что это трещина, и всё ждал, когда он у отца отвалится. Этим самым пальцем отец и щёлкал по вазе, по этому пояску.
Отцовских рук я не видел с тех пор, как его не стало. На фотографиях их не разглядишь, он там вечно держит их то в карманах, то за спиной. А здесь они лежали на нашей вазе, год за годом, и меня пробрало так, что пришлось сглотнуть.
Но среди отцовских, на том же пояске, нашлась ещё одна рука — бледная, женская, с гранатом в кольце. Держала она вазу за поясок и подавала от себя, а таким движением, я по себе знаю, через стойку отдают вещь тому, кто стоит напротив.
Эту руку я встречал уже дважды, на трубке старого телефона и на кране самовара, и знал, что это рука Тамары Павловны. А вот на нашей вазе я её никак не ждал. Лежала она среди отцовских, как закладка в книге, — отцовские были и глубже, и ближе к поверхности. Значит, ваза побывала у неё в руках и вернулась к отцу. А из дома наш хрусталь уходил только раз.