— Приехали, — сказал парень.
Я поднял трамвай с пола, и жесть холодила ладонь. Плашка над ним горела так же ярко, как с площадки. Сломанный трамвай не уснул, он просто перестал ездить. Меня больше занимало другое — откуда у него зарок про чашку.
Я вернулся к серванту, взял чашку во второй раз, уже не как приёмщик, и посмотрел на неё «Следом». Сверху лежали мои, утренние, под ними старческие руки, мокрые, с кухонным полотенцем. И дальше, слой под слоем, сколько хватало глаз, шли всё те же руки.
— Беляев, комод на барахолку или на свалку? — окликнула меня Аглая.
Я обернулся на голос, и руки с чашки сошли.
— На барахолку, — ответил я. — Он крепкий.
Имён «След» не показывает, одни руки, и даже доберись я до той, что ставила хомутик, я бы её не узнал. Зато остальное понемногу складывалось. Похоже, зарок у трамвая был про грех хозяина, а сам трамвай тут сбоку припёка. Такие зароки я видел трижды, в записях старого Ветрова, у платка, удочки и гармони. Прежний зарок вещи там был про её дело, а новый запрещал хозяину как раз то, чем тот грешил. Менял их кофе покойного Коли. Выпьешь его, и наутро у одной твоей вещи новый зарок. Другого способа я не знал. А тут кофейная чашка в доме, где кофе не пили, и годами её мыл и берёг один и тот же человек. Колин кофе? И грех у старика — оставлять свою чашку другим?
Только всё это пока были одни предположения. Чья это чашка, кто её чинил, какой у старика был грех и при чём тут трамвай, наверняка я не знал. Колиных гостей знала Клавдия Семёновна, его вдова с Шефской, а до Шефской отсюда минут десять пешком. Её и надо было спросить.
За коробкой «НОЧЬ» Аглая сама сходила вниз, к кабине, и смотреть, как она укладывает туда трамвай, снова укутанный полотенцем, было одно удовольствие.
— Это на ночь, — решила она. — Лист напишу сама. Сломан — так и напишу.
— И чашку из серванта туда же, — попросил я, подавая ей чашку. — Тонкая, при погрузке её первой побьют.
Чашку Аглая завернула в газету и уложила туда же.
— Зарок на том, у кого вещь, — предупредил я. — Пока трамвай у вас, кружку за собой мойте сами.
— Я за собой всегда сама мою, — сухо ответила Аглая. — За мной мыть некому.
К половине второго её мешки стояли в коридоре в ряд, завязанные. Ночевать им предстояло здесь до вторника, потому что после обеда «Газель» с бригадой уходила на следующий Аглаин заказ. Три плашки бледнели сквозь мешковину. Я снял часы с подоконника и надел обратно.
— Опись завтра к трём, начисто, в двух экземплярах. — Черновик у меня был весь в помарках и вставках.
— Наследник к трём и приедет, — ответила Аглая. — Я ему ключи сдаю, так что буду. — Она глянула на дерматиновый чемодан у стены. — А этот у меня целиком уехал бы на свалку. Я бы ещё и за свалку по весу приплатила.