В пять минут десятого звякнул колокольчик, и я вышел из подсобки навстречу. В дверях лучше всего видно, что человек несёт.
Первым вошёл Кирилл, в верблюжьем пальто, с белой ладьёй на лацкане, без шапки и с малиновыми от мороза ушами. Нёс он две коробки, поставленные одна на другую, а кому ж ещё их нести, если сам Гладких коробок не носит. И с ботинок Кирилла на Ларисин мытый пол тут же сползли два снежных пласта.
— Доброе утро, Лариса Геннадьевна, — поздоровался Кирилл через моё плечо. — Мы заходим в вашу локацию.
Лариса смотрела не на него, а на пол.
— Локацию вытирать будете, — отозвалась она.
Кирилл попятился на коврик.
Следом вошёл Гладких, в тёмном пальто нараспашку и с руками в карманах. Пенсионерка у корзины выпрямилась, подалась к прилавку и зашептала Ларисе так, что слышал весь магазин:
— Это ж тот… из телевизора!
— Тот, — подтвердила Лариса.
Пенсионерка помнила его по передаче про старые часы. Знала бы она, что у самого Гладких под левым лацканом пиджака тоже часы.
— Лоты «Ладьи», Максим, — сказал Гладких спокойно, как стажёру. — На ночь пятого декабря. Сегодня ведь последний день?
Ответа он ждать не стал и выложил закон раньше, чем я успел хоть о чём-то спросить.
— Продавать на твоих торгах может любой, а ты с продаж берёшь комиссию, рублями, — продолжил Гладких. — И честному продавцу держатель не отказывает, даже если тот из другого Дома. Откажешь мне сам — в ту ночь твой молоток не ударит ни разу. Не пустит меня ни одна из твоих дверей — тоже не ударит. Пустит хоть одна — торгуй. Так было всегда.
Первую половину я слышал от Хранительницы в свою первую ночь на Аукционе. Вторую слышал впервые.
Строка над часами Гладких, которую я видел сквозь пиджак и пальто, как показывала «Отстают: 48 минут», так и показывала. Значит, сам он в этот закон верил. А я такой уверенностью похвастаться не мог. Но Гладких ходит на Аукцион дольше, чем я стою за прилавком, и проверять его слова пришлось бы на моей же первой ночи. Её я на кон ставить не собирался.
Ловушку он принёс красивую, и у меня, честно скажу, проснулся азарт. Давно мне через прилавок не подсовывали такой хорошей задачки. Откажу — торги пропадут, не начавшись, а с ними конь, подстаканник, подушка и все чужие лоты на полке. Пущу сам, как держатель, — и «Ладья» начнёт следующий год на моём помосте, а свои увидят, как я собственными руками открыл ей дверь. Оба ответа плохие, и Гладких это прекрасно знал. Он затем и пришёл, чтобы постоять и спокойно посмотреть, какой из двух я выберу.
Такой радости я ему не доставил и не выбрал ни того, ни другого. Я начал приёмку.