Ах ты ж жук! Вот, значит, куда что ни месяц девались её пять тысяч рублей. Мои весы с секретом лежали в рюкзаке, только здесь они были без надобности. Кило они уже не показывают, стрелка у них встаёт на честную цену, а на оптовке верят только табло. И шум поднимать было рано. Вес перекупщик ещё не назвал, денег не отдал, а сыр можно было при всех взвесить заново. Что сделает «Феликс» с неверной цифрой, я не знал. Промолчит машинка — потребую перевесить, и обсчитать Сорокину я ему не дам.
— Тридцать четыре с половиной кило, — объявил перекупщик, когда последняя головка легла в ящик.
— У меня тридцать восемь и две, — возразила Сорокина. — Сама все до одной взвешивала.
— Домашние твои врут, хозяйка, — отмахнулся перекупщик и полез из-под навеса. — У меня весы с пломбой. Щас, деньги в кабине.
Так у них, видно, и шло из месяца в месяц. Партия у неё маленькая, в ноябре вся уходит ему, а где в шесть утра найдёшь на неё другого покупателя? Её карандаш против его пломбы.
— Ты недолго! — крикнула ему вслед Сорокина. — У меня ноги к земле примёрзли!
Набрать цифры в тёплой машине, пока он бегает за деньгами, было бы, конечно, быстрее. Только покупатель ушёл, а у него за спиной считать на «Феликсе» зарок не велит, и рюкзак я из осторожности даже не расстёгивал. Вместо этого я достал с переднего сиденья её термос, налил чаю в крышку и сунул Сорокиной в руки. Мне тоже досталось полкрышки, горячего, с мятой.
Кирилл стоял в двух шагах, только глядел он мимо весов и мимо нас, на мой рюкзак, который я так и не тронул. Насмотревшись, он вынул телефон и что-то набрал большим пальцем.
Перекупщик вернулся с пачкой денег, перетянутой резинкой. Лариса тут же вытащила из сумки целлофановый пакет и застелила им перевёрнутый ящик. Такой пакет у неё найдётся всегда, как у любой женщины, пережившей девяностые. Я поставил на него «Феликс», оттянул ручку и для пробы прогнал её вхолостую. Ручка побежала легко, с сухим стрёкотом. Я крутанул барашки на концах каретки, и в окошках встали нули.
— Ишь ты, крутится, — удивился перекупщик. — Раритет.
— Цена как всегда? — уточнил я.
— Тысяча семьсот за кило, — буркнул перекупщик.
— Тысяча семьсот, — подтвердила Сорокина.
Вес назвал покупатель, с его слов и полагалось считать. Я выставил рычажками тридцать четыре и пять, оттянул ручку и повёл.
Ручка не пошла.
Ладонь будто в стену упёрлась. Я надавил сильнее — ни на волос. Первой мыслью было, что я сломал чужую вещь, да ещё у Ларисы на глазах, и внутри у меня всё похолодело. Но вхолостую ручка минуту назад бегала, как трещотка, и сломаться между пустым оборотом и первым настоящим ей было не с чего. Плашка обещала, что в сделке на «Феликсе» никого не обсчитают. Так что же, он просто не берётся считать враньё?