Гладких протянул ему молоток и сказал залу, уже застёгивая пальто:
— За тиски отвечаю я, сам проверял. А остальное принимали вы, Кирилл Андреевич, вам и вести.
Второго лота Гладких даже дожидаться не стал.
Кирилл повёл ровным офисным голосом, будто зачитывал условия кредита:
— Позиция два. Ложки столовые, шесть единиц. Серебро, проба стёрта. Со слов сдатчика. Старт — три тысячи.
Первым поднял руку пенсионер в каракулевой шапке.
— Можно лот в руки? — попросил я. В совпадения, при которых проба стирается на всех ложках разом, я не верил.
Помощник Кирилла принёс ложки.
— Мельхиор это. — Одну ложку я развернул черенком к пенсионеру, пусть читает сам. — Клеймо видите? «МНЦ». Медь, никель, цинк, по-учёному нейзильбер. Серебро так не клеймят.
Пенсионер нацепил очки, разглядел три буквы и повернулся к Кириллу.
— А написано — серебро, — возразил он.
— Продаётся по описанию сдатчика, — сообщил Кирилл, не поднимая глаз от планшета.
— Ну так пусть сдатчик по описанию и покупает, — рассудил пенсионер и опустил руку.
Других рук не поднялось. И Кирилл перешёл к следующей позиции, так и не поправив лист. Я бы у себя ночью такой лот не закрыл, с кривым-то листом. А здесь его просто никто не купил.
Через полчаса Кирилл объявил перерыв. Ряд с табличкой «Железо» тянулся вдоль стены, и мы с Аглаей, не сговариваясь, пошли по нему. Орешница чугунная, форма для печенья, — 600 ₽ Гиря-пудовка — 1 200 ₽
— Моя. — Аглая тронула орешницу пальцем. — Я её по весу сдала.
Над орешницей и гирей висели те же бледные плашки, что в квартире. Тиски в скупке проснулись, а эти так и спали. В описи я сам ставил им цену и сам писал, что себе из неё ничего не беру. Только теперь скупка выставила обе вещи всем, по ценнику дороже моей же оценки, и тут я такой же покупатель, как любой в этом зале.
Гирю я подхватил за ручку, и пудовка тут же перекосила меня на один бок, а орешницу я зажал под мышкой. Аглая ушла к конторке сдавать примус, и уже от стола у входа я слышал, как она объявила Кириллу на весь ряд:
— Мне сегодня аккумулятор брать, а ребятам под Новый год премия нужна. Так что не тяните.
Стол у входа назывался «Всё по 50», и в его ящиках вперемешку валялись крышки от банок, катушки ниток, школьные линейки, одинокие варежки и прочее добро чужих сдатчиков. Пенсионеры проходили мимо, даже не глядя. А я поставил гирю под стол, орешницу — на неё, встал над ящиками и чуть не присвистнул: в этом добре бледнели плашки.
Из-под крышек торчала ручка алюминиевого половника — столовского, мятого, с выбитым «ОП», то есть общепит. Я вытянул его, и блёклые, как на чеке трёхлетней давности, буквы над ним кое-как сложились в строки: