В столбец «день» Аглая вписала обе мои прикидки, «15 / 4». Потом закрыла блокнот и только тогда спросила:
— Откуда знаете, что свой?
— Видел, как он его держал, — сказал я.
Аглая оглядела латунь, словно на ней остались отпечатки и она могла их прочесть.
— Номер рыбака сохраните, — сказала она и убрала примус в пакет. — Не продастся днём — позвоню.
— Он уже сохранён, — ответил я. — У Ларисы в тетрадке.
Аглая унесла пакет к «Газели». Повезла она примус туда, где своего ему никто искать не станет. Обидно, ведь свой только что стоял в трёх шагах! Ну ничего, в обед схожу в скупку и посмотрю, кому достанется «Шмель».
* * *
Два часа я всё-таки поспал у себя на Победы, а к полудню уже стоял на крыльце скупки «Деньги сразу», в трёхстах метрах от Ларисиной двери. Кому хватало внимания дочитать афишу на стекле до низа, тот находил под крупным «Торги. Сегодня. Деньги сразу» мелкое «Комиссия 10 %».
«Амфибию» я снял ещё на крыльце и сунул в карман. Народ шёл в скупку без перерыва, и при часах мне пришлось бы встречать у двери каждого. А встречать тут и без меня было кому. У входа с планшетом стоял Кирилл в своём верблюжьем пальто. Уши у него на морозе горели, но шапку, видно, в «Ладье» до сих пор не согласовали. Кирилл отмечал сдатчиков и как раз разъяснял мужику с рюкзаком:
— Держатель ночных торгов собирает зал раз в пять ночей, и сдатчик там при всех отвечает, откуда вещь. У нас расчёт производится в день продажи, и вопросов по происхождению мы не задаём.
Мне он только кивнул, в планшет вписывать не стал. Сдавать я ничего не сдавал, пришёл смотреть.
Скупку внутри было не узнать. Прилавок отодвинули к стене, вместо кафедры поставили конторку, а перед ней три ряда стульев, и для первых торгов народу набилось прилично, человек двадцать пять. Были тут пенсионеры с сумками на коленях, гаражные мужики в ватниках, двое перекупщиков с моих ночных торгов. Аглая сидела с краю, с пакетом на коленях, и блокнот уже раскрыла. Лагутин в коричневом замшевом жилете устроился во втором ряду. Когда в двенадцать к конторке вышел сам Гладких, Лагутин смотрел ему не в лицо, а под левый лацкан, и я его понимал. Там лежали часы Сизова, которые в тридцатую ночь Лагутину так и не достались.
— Сегодня продаём то, что нам сдали, по цене, которую дадите вы, — объявил Гладких залу. — Деньги сдатчикам — сегодня.
А строка над его часами под лацканом висела всё та же:
Отстают: 48 минут.
С тридцатой ночи к ней не прибавилось ни минуты. Выходит, при часах Гладких не врёт, а за то, о чём он промолчал, часы минут не берут.